Как видно из этого перечисления, Франция непосредственно не получала никаких территориальных приращений. Однако усиливались ее союзники, и прежде всего Италия, которая фактически являлась частью империи. Видно также, что Наполеон стремился создать новую Германию, привязать к своим интересам государства запада, и прежде всего юго-запада Германии. Бавария и Вюртемберг не только приобретали значительные территории, но и получали статус королевств.

Больше всего, конечно, усилилась Бавария. Баварский электор был награжден за свой союз с Францией не только короной, но и 600 тыс. новых подданных, а его государство расширилось на 27 тыс. кв. км. Наконец, для того, чтобы окончательно скрепить франко-баварский союз, баварская принцесса Августа выходила замуж за приемного сына Наполеона вице-короля Италии Евгения Богарне.

Если в Германии речь шла о системе союзов, то в Италии Наполеон распоряжался самостоятельно. Отныне почти весь Апеннинский полуостров оказался в руках императора французов. Оставалось только Неаполитанское королевство Бурбонов, но его дни были уже сочтены. Наполеон не пожелал слушать никаких предложений со стороны королевы Марии- Каролины. 14 декабря, когда Талейран только заикнулся о том, чтобы найти какой-то компромисс в неаполитанском вопросе, Наполеон дал ему резкую отповедь: «Оскорбления этой жалкой королевы повторяются в каждом письме... Я буду трусом, если я прощу подобные выходки...» А 27 декабря из Шенбрунна он обратился к итальянской армии с громоподобной прокламацией: «Солдаты! Неаполитанская династия отныне должна прекратить свое царствование. Ее существование несовместимо со спокойствием Европы и честью моей короны. Идите же вперед и сбросьте в море эти жалкие батальоны тиранов морей*!»11

Неаполитанская королевская чета, покинутая своими союзниками, бежала на Сицилию. 14 февраля 1806 г. французские войска вступили в Неаполь, а на следующий день в столицу королевства под торжественные звуки оркестров, звон колоколов и грохот орудийного салюта въехал Жозеф Бонапарт. Отныне старший брат императора стал неаполитанским королем.

Наконец, летом 1806 г. завершатся процессы, начавшиеся в Германии после подписания Прессбургского мира. 12 июля был подписан договор между Францией и государствами запада и юго-запада Германии, следствием которого было создание так называемого Рейнского союза.

В него вошли Бавария, Вюртемберг, Баден, Берг, Гессен-Дармштадт, Франкфурт и ряд мелких княжеств**, всего 16 государств. Рейнский союз был прежде всего военным. В случае войны немецкие союзники должны были выставить для поддержки французских войск 63 тыс. солдат. Со своей стороны Наполеон обязался, что в случае угрозы «немецкой независимости» он выставит 200 тыс. человек для защиты государств — членов союза.

* Наполеон имел в виду англичан. Он, разумеется, еще не знал, что эти «жалкие отряды», еще не увидев его армию, сядут на корабли и покинут Неаполь.

** Герцоргства Нассау, Нассау-Узинген и Аренберг, княжества Гогенцолерн-Хехин-ген, Гогенцоллерн- Зигмарингерн, Сальм-Сальм, Сальм-Кирбург, Изенбург-Бирштейн,Лихтенштейн и графство Лейен.

Образование Рейнского союза означало окончательную утрату Габсбургами власти и влияния в германских государствах. А это означало окончательное крушение древнего, просуществовавшего почти тысячу лет, Рейха — Священной Римской империи германской нации. Понимая бесполезность дальнейшего существования номинальной империи, 6 августа 1806 г. Франц II отказался от титула Императора Священной Римской империи германской нации и отныне стал «просто-напросто» императором Австрии под именем Франц I.

Все эти пертурбации резко изменили соотношение сил в Европе. Если до этого речь шла об усилении Франции, о приобретении владений, которые можно было рассматривать как передовые укрепления вокруг осажденной вражескими коалициями крепости, то теперь империя Наполеона явно переросла понятие французской государственности. Именно с этого момента впервые стали раздаваться слова об Империи Карла Великого. Государство Наполеона было пока еще далеко от того, чтобы быть «империей Европы», но это уже была не Франция, а нечто другое. Баланс сил на континенте был явно нарушен. Теперь тем более врагам Наполеона было сложно примириться с гигантским усилением его государства. Получался замкнутый круг: чтобы отразить нападение коалиций, Франция усиливалась; чем больше она усиливалась, тем больше ее ненавидели враги и тем больше была вероятность создания новой коалиции.

Вплоть до начала войны 1805 г., а тем более до начала франко-английского конфликта в 1803 г., Франция все-таки оставалась в пределах, которые могли рано или поздно принять европейские державы. Для этого нужен был только долгий период мира. Война, развязанная коалицией в 1805 г., похоронила эту надежду. Наполеон не мог не потребовать компенсации, не мог отказаться от возможности получения новых гарантий и нового усиления своей империи. В результате она увеличилась настолько, что на это уже не могли спокойно взирать европейские державы. Генерал Тьебо утверждает в своих мемуарах, что один из его друзей после заключения Прессбургского мира предрек дальнейшую судьбу наполеоновской империи. Обычно такие пророчества делаются задним числом, но даже если это так, интересная фраза заслуживает того, чтобы ее процитировать. «Я согласен, — сказал некто г-н Морен, — что император — это самый великий полководец всех времен, а наша армия — самая сильная в мире. Но хоть он и победил, его победы создали ему больше врагов, чем они дали ему славы. Хотя он и завоевал новые земли, каждое новое завоевание больше его ослабляет, чем укрепляет... Так что его врагам нужно только ждать. Сейчас слабость их останавливает, но их ненависть растет. Я не говорю, что он подошел к краю пропасти, но я хочу сказать, что он туда идет»12.

Впрочем, таких, как г-н Морен, во Франции в этот момент было немного. Она ликованием встречала великого полководца и думала только о триумфах. «Париж был весь в эйфории энтузиазма, как и вся Франция, — вспоминал Октав Левавассер, вернувшийся с боевой раной на родину, — повсюду превозносили до небес доблестную армию, которая в три месяца совершила такой невообразимый поход и разбила соединенные силы России и Австрии. Повсюду в общественных местах народ чествовал офицеров и солдат, гордых своей победой. Вокруг них собиралась ликующая толпа, и вся Европа ими восхищалась. Моя рука на перевязи заставляла людей еще больше говорить мне добрых слов. Император своей победой заставил замолчать все враждебные голоса. Он вырос в глазах Франции, и она видела только его славу»13.

Третья коалиция была повержена. Но война 1805 г. открыла собой беспрерывную череду конфликтов. Обычно в них принято винить Наполеона, а войны, которые сотрясали Европу, называют наполеоновскими. И это не без оснований. Огромное усиление Франции было связано с тем, что по ней сначала прокатилась всесокрушающая волна Великой революции, а потом, использовав все лучшее, что принесли с собой революционные изменения, уничтожив хаос и анархию, Наполеон создал поистине великое и процветающее государство. Однако глава этого государства был не только гениален, но он был молод, энергичен, быть может, даже слишком. Ясно, что в этих условиях его внешняя политика не могла быть иной, кроме как наступательной. Тем не менее это еще не значило, что в Европе должен был вспыхнуть гигантский военный конфликт. Обратим внимание, что война первой коалиции против революционной Франции имела яркую идеологическую окраску, а союз монархических держав сложился фактически спонтанно. С годами, особенно учитывая, что во Франции на смену ультрареволюционерам пришло жуликоватое правительство Директории, идеологическая составляющая конфликта все более и более сходила на нет. Тем не менее и вторая коалиция также родилась на свет не по злой воле какого-тс одного человека, а ее появление объяснялось целым набором мотивов: идеологических, геополитических, торговых и финансовых. Члены коалиции выступили против Франции весьма единодушно, и, несмотря на последовавшие разногласия, каждый в этой войне имел свою заинтересованность.

Люневильский и Амьенский мир завершили революционные войны. Идеологические противоречия между Францией и европейскими монархическими державами свелись в это время к минимуму. Разногласия по территориальным вопросам, несмотря на остроту отдельных споров, все же не были такими, чтобы ради них непременно нужно было начинать огромную европейскую бойню. Бонапарт искренне желал мира, а в отношении России его намерения вообще не вызывают никаких сомнений. Его единственной и давней мечтой был русско- французский союз. В этих обстоятельствах были все условия для того. чтобы в Европе в конечном итоге воцарился мир. Если этого не произошло, тс в этом виноваты не столько объективные обстоятельства, сколько деятельность одного человека — русского императора Александра I.

Без сомнения, франко-английские противоречия оставались очень острыми Без сомнения, английская буржуазия жаждала устранить с мировой арены опасного торгового и промышленного конкурента в лице новой Франции. Без сомнения, английские купцы не переваривали Бонапарта, в котором видели человека, живущего совершенно в иной плоскости, чем они. Тем не менее вся эта злоба и зависть не смогли бы вылиться в войну, если бы англичане не чувствовали за собой поддержки на континенте. По-пиратски в одиночестве рыскать по морям не имело никакой перспективы, если бы на суше правящие круги Великобритании не находили никакой опоры. Ряд современных французских историков, очевидно, примеряя к прошлому образы современности, когда голос слабой России почти не слышен в решении международных вопросов, говорят о влиянии Александра на франко-английский спор с легкой иронией. Но Россия того времени была совершенно другой страной. Ее могучую армию опасались в Европе. Она была единственной державой, которая могла, не боясь, вести любую войну на континенте и в случае поражения всегда спокойно укрываться в своих бескрайних просторах. Позиция и мнение такой державы не могли не сыграть определяющую роль. Если в 1803 г. английские олигархи решили растоптать Амьенский мирный договор, то только потому, что они видели, что Россия не только не будет противостоять их амбициям, но, наоборот, поддерживает и одобряет их.