Мне не по себе: кружилась голова, тошнило. Игнат глухо читал. Что с ним? Он не узнавал меня. Не видел. Он не видел никого. Игнат страдал не столько от ранения, сколько от потрясения душевного. Разве я не страдаю от этого же? Страдаю. Остальные? О, еще как! Хорошо, что Игнат не видит меня. Вот только поэтому он не обратился с вопросом: «Ананий, почему твои глаза всегда смеются? Идет идиотская бойня, а твои глаза смеются?» Не дожидаясь моего ответа, он сказал бы с укоризной: «Война. Последняя война. После нее, как уверяют нас Ллойд-Джорджи, Вандервельды и Альберты Тома, наступит вечный мир народов… благоденствие, черт возьми».

— Врут, собаки, — сказал он вслух. — Никакого не будет мира. Вот попомни мои слова, что через двадцать — тридцать лет после этой дурацкой бойни будет еще более дурацкая бойня. Раньше, вот до этой войны, я не думал, что человечество так глупо, а теперь убедился, что оно действительно чудовищно глупо.

— Да-а-а? И совсем не глупо, а, скажите, безвольно, покорно, — возразил кто-то сипло.

— Глупо, глупо, — прохрипел Игнат. — Оно как стадо быков, которых гонят на бойню.

— Ничего, Лухманов, — пискнул кто-то из коричневой темноты, — и оно поумнеет, станет разумным в этой бойне, выползет…

— Кхха-а! — кашлянул кто-то и заплакал.

Игнат остановил бы на мне голубые глаза и по-детски улыбнулся, спросил бы: «Ананий, я убежден, что и ты такого же мнения о человечестве? Да-да. Иначе бы твои, Ананий, так горько не смеялись глаза». Я и в этот раз, если бы он спросил, не ответил бы ему, почему мои глаза всегда смеются. «Молчишь», — сказал бы Игнат и с грустью в голосе стал бы журить меня за то, что я ни разу не похвалил его стихи. Это верно. Я никогда не хвалил его стихи, но и никогда их не хаял, как другие слушатели. Я знал и знаю, что поэты любят только похвалу от читателей и слушателей. Похвала действует на поэтов благотворно, как взятка на чиновников. Но я всегда, выслушав стихи Игната, молчал, не хвалил и не бранил его стихов. Золотая тактика? Возможно. Я предпочитал и предпочитаю больше слушать, чем высказываться. Правда, слушать бывает тоже очень тяжело, так как люди, в подавляющем большинстве, лгуны и хвастуны, а главное — почти все, будучи сами невеждами и развратниками, стараются просветить слушателей и помочь им выбраться из мещанского болота. И это так, правда. Люди лгут с церковных амвонов и университетских кафедр; они лгут со страниц книг и газетных полос; они лгут с перекрестков проселочных и столбовых дорог; они лгут на улицах и площадях сел и городов. Словом, люди такого толка не дают смертным и простым труженикам спокойно жить на земле, наслаждаться ее дарами. Вот и Игнат, кажется, читает «Прометея» только затем, чтобы убедить нас, что говоруны и лгуны приковали Прометея к скале за то, что он пошел против говорунов и лгунов, только за то, что он возбудил в простом народе ненависть к богу. Прометей — это свободная мысль человечества. От глухого, деревянного голоса Игната моя голова распухла, в пламени. Как бы я хотел провалиться в небытие, не ощущать плотности мира, его дыхания. Но я не провалился. Живу. Слушаю лепет колес, стоны, храпы, всхлипывание и бред раненых. Страх глубже вонзил когти в мое сердце, и оно сочится кровью. Игнат, не замечая меня, приглушенно выкрикивал:

                     «П р о м е т е й                         Не грози, Гермес. Ты сам дрожишь, как лист осины, Зачем опять на землю ты пришел? Скажи, случилось что? Народ восстал? Приветствую народ, его мятежный ум И кулаки, подъятые на Власть, На Зевса и на слуг его презренных.

Удар грома и блеск молнии. Гермес и Прометей освещены на мгновенье. В ущельях шумит ливень. Гудит волнами океан. Продолжительная пауза.

                     П р о м е т е й Гермес, я понимаю Зевса ярость К народу и ко мне.                      Г е р м е с                    Свободы ждешь? Тебе свободы не дождаться. Гнев Насилья на тебя падет жестокий. От гнева у тебя застонут кости, Язык, прикованный к скале, болтать Кощунственно не будет.                      П р о м е т е й                                  Жду свободы? От Власти? Нет, не жду. Свободен я. Насилья цепи не страшны. Слова, Как птицы…                      Г е р м е с Твой язык молчать заставим.                      П р о м е т е й Хотите вырвать?                      Г е р м е с                        Зевса свят закон. Гефест, не дрогнув, выполнит его.                      П р о м е т е й Он совесть потерял. Он выполнит… Он в палача давно уж превратился. Гермес, я пыток новых не боюсь, Лишившись языка, молчать не буду: Слова из глаз слезами потекут. Они сердца людей наполнят гневом На Зевса и на Власть, Насилье, Гермеса и Гефеста-палача.                     Г е р м е с Болтун, я рот тебе копьем заткну.

Поднимает копье. Удар грома и блеск молнии. Скалы освещены пламенем. Тучи разорваны. Издалека, из глубины ущелий, накатывается гул. Он с каждой минутой громче, грознее.

                    Г е р м е с Насилье, Власть бегут. За ними — слуги. За слугами — разбитые войска. Что делать мне? Бежать обратно к Зевсу, Сказать ему о пораженьи Власти? О нет. Он в бешенстве расколет землю, Огонь небес обрушит на нее.

Отходит от Прометея и прячется за груды камней.

Спокойно здесь. И наблюдать удобней. Отсель за битвой наших войск с народом, Который сбросил цепи Власти, рабства, Земным богам и Зевсу бросил вызов Борьбы жестокой. Нет, я не могу Стоять спокойно, в стороне от битвы: Я должен в ней принять участье. Я — Глашатай, воин Зевса.                      (Уходит.)                      П р о м е т е й                       (в раздумьи)                                Кто копье Отвел от уст моих? Куда Гермес Бежал в своем позорном раздраженьи? Возможно, Зевс позвал его обратно: Как лучше разгромить народ восставший? Возможно, он, Гермес, не вынес страха И спрятался от мести беспощадной, Как змей, заполз в расщелину Скалы? Как зыблется, дрожит скала… И гул Внизу все больше крепнет, нарастает… Там бой идет народа с войском Зевса…