1922

Тигрица

Я родилась слишком гибкой, Глаза мои солнцем выжжены. Пантерой назвать — ошибка, Но тигрицей — с глазами рыжими.    Так имя мое — тигрица,    Укрощенная лицемерка.    О, как сладко разъяриться    И золотом глаз померкнуть. Этот край зимой так стынет, И вкус у пищи пресный, Покинуто там, в пустыне, Логово неизвестное.    В грубости простодушной    Цвела голова дикарки.    Только ночи были душны    И видениями ярки. И, крадучись, из пустыни Я скрылась, стыдясь измены, И познала моя гордыня Сладость странного плена.    Прикоснувшись к шерсти звериной,    Кто-то промолвил: — Здравствуй!    И скользнуло сердце тигриное    В нежность и лукавство. Испытания лаской — отрава Для зверя пустынного жара. Укротитель, дай мне право На маленькую ярость.

1923

«Этот год сумрачно прян…»

   Этот год сумрачно прян:    И смерть, и вино, и мед.    И судорожен, и рьян    Тяжелый мой взлет. Не спасай меня от вина, Я пьяна, чем я захочу, Даже нежность твоя, о, знай, Не слабее вина ничуть.    Разве хмель опьянит?    Я древнее вино сама,    Меня под лавой хранит    Помпейских подвалов тьма. Я только очень хитра, Когда умоляю: спаси! Кто меня вкусит хоть раз, Крови вулкана вкусит.    И пойдет на вершины земли,    И заглянет в жерла вниз,    И будет тщетно молить:    — Разомкнись! И когда легенд убранство Скроет мои черты, Не поймет никто, что пьянством Достигла я красоты.

1923

«Я, изгнанница из пустыни…»

Я, изгнанница из пустыни, Допиваю последний портвейн. Властвуют в мире отныне Ленин и Эйнштейн.    Последние пьяные стихи я    Разливаю в рюмочки всем.    Ты смирилась, моя стихия,    И скоро поумнеешь совсем. Теперь и в любви нерасчетливой Хозяйственный важен расчет, И я отмечаю заботливо Курс сердечных банкнот.    Вчера такой-то убыток    Потерпела от ревности я,    Дипломатической лаской покрыта    Сегодня потеря моя. Да здравствует экономика На заводах наших сердец, Да царит в песенных томиках Инженер, страсти спец.

1923

«Упокой нашего бога…»

Упокой нашего бога, Каменная земля, Горевала о нем немного Двуногая умная тварь.    Молились мы по уставу    И так же слагали персты.    Усопшему богу слава,    Готовьте новым кресты, Героям — вечная память. Если скончался бог, Кто бы теперь над нами Возвыситься дерзко смог?    Равно и ровно отныне,    Любезное стадо, пасись.    К чему счастливой скотине    Какая-то глубь и высь?

1927–1928

«Смотрим взглядом недвижным и мертвым…»

Смотрим взглядом недвижным и мертвым, Словно сил неизвестных рабы, Мы, изгнавшие бога и черта Из чудовищной нашей судьбы. И желанья, и чувства на свете Были прочны, как дедовский дом, Оттого, словно малые дети, Наши предки играли с огнем. День весенний был мягок и розов, Весь — надежда, и весь — любовь. А от наших лихих морозов И уста леденеют, и кровь. Красоту, закаты и право — Все в одном схороним гробу. Только хлеба кусок кровавый Разрешит мировую судьбу. Нет ни бога, ни черта отныне У нагих обреченных племен, И смеемся в мертвой пустыне Мертвым смехом библейских времен.

1928

«Лирические волны, слишком поздно!..»

Лирические волны, слишком поздно! Прощаться надо с песенной судьбой. Я слышу рокот сладостный и грозный, Но запоздал тревожный ваш прибой. На скудные и жалкие вопросы Ответы все мучительней, все злей. Ты, жизнь моя, испорченный набросок Великого творения, истлей!

9 мая 1931

Последний козырь

Я знавала сухие слезы: Влаги нет, а глаза в огне. Я бросаю последний козырь — Иль подняться, иль сгинуть мне. Слишком много сыграно партий — Вечный проигрыш, вечный позор. Я склоняюсь к последней карте, Как преступник под острый топор. Отойдите, друзья. С неизвестным Я останусь с глазу на глаз. Нужно силы последние взвесить В этот мне предназначенный час. Нужно выпить черную чашу. Пусть я буду, как прежде, одна. Запоздалая помощь ваша Бесполезна и не нужна. Вы — счастливцы, избравшие прозу. Страшен песен слепой произвол. Я бросаю последний козырь На проклятый зеленый стол.