13 июля 1954

«Я не Иван-царевич. Стал шутом я…»

Я не Иван-царевич. Стал шутом я. Без бубенцов колпак, и черный он. Кому служу я? Герцогу пустому, Или царю по имени Додон?    Помещику ли в стеганом халате,    Имеющему с ключницей роман?    За шутки на конюшне он заплатит    Тому, кто будет зваться царь Иван. Нет! Все не то. Все пряничная сказка. Я в трезвой современности живу. И здесь моей комедии завязка, Которую страданьем я зову.    Кругом бараки — белые сараи.    Дорога. Белый снег затоптан в грязь.    А я блаженный, я взыскую рая,    И судорожно плача, и смеясь. Колпак мой черный. Сам я шут угрюмый. Мы бродим по квадрату: я и ты, Железом отгорожены от шума И от мирской опасной суеты.    Но я боюсь, что мир жестокий хлынет    И нас затопит, не заметив нас.    Но я боюсь, что в мир нас кто-то кинет,    С нас не спуская неусыпных глаз. Туда — нельзя. Сюда — не пробуй тоже, И в стороны с надеждой не гляди. И там квадрат какой-то отгорожен: Работай, спи, и пьянствуй, и блуди.    Я — шут. Но почему-то невеселый.    Да ведь шутов веселых вовсе нет.    Шут видит мир холодным, серым, голым,    Лишенным всех блистательных примет. Но знаешь ли, что царская корона Не так ценна, как шутовской мой шлык, Что в наше время ненадежны троны, А шут поныне страшен и велик.

1954

Кикиморы

Ах, наверно, Иванушку сглазили, Изменился Иванушка в разуме.    На последнюю стал он ступенечку    Да и начал умнеть помаленечку. Что же дальше? Там глубь черноводная, Где кикимора злая, голодная,    Как проклятая схватит за ноженьку,    Водяною потянет дороженькой Прямо в омут, где водятся черти, Где спознаешься с черною смертью,    Где не будет душе покаяния,    Где не будет с любимой прощания. Водяной панихиду отслужит, А над омутом горько потужит:    Дорогая моя, ненаглядная,    С ней и мука была мне отрадная, С ней и горе мне было, как счастье, Без нее станет счастье напастью.

1954

Возвращение

Вышел Иван из вагона

С убогой своей сумой.

Народ расходился с перрона

К знакомым, к себе домой.

Иван стоял в раздумье,

Затылок печально чесал.

Здесь, в этом вокзальном шуме,

Никто Ивана не ждал.

Он, сгорбившись, двинулся в путь

С убогой своей сумой,

И било в лицо и в грудь

Ночною ветреной тьмой.

На улицах было тихо,

И ставни закрыли дома,

Как будто бы ждали лиха,

Как будто бы шла чума.

Он шел походкой неспорой,

Не чуя усталых ног.

Не узнал его русский город,

Не узнал и узнать не мог.

Он шел по оврагам, по горкам,

Не чуя натруженных ног,

Он шел, блаженный и горький,

Иванушка-дурачок.

Из сказок герой любимый,

Царевич, рожденный в избе,

Идет он, судьбой гонимый,

Идет навстречу судьбе.

1955

«Я не в русской рубашке Иван-дурак…»

Я не в русской рубашке Иван-дурак, А надел я лакейский потрепанный фрак. Выдает меня толстый широкий нос, Да мужицкая скобка седых волос, Да усмешка печальнее, чем была, Да песня, что хрипло в даль плыла. Да сердце стучит в засаленный фрак, Потому что забыть не может никак.

28 мая 1955

«Шел Иванушка, приплясывал…»

Шел Иванушка, приплясывал, Кушачишко распоясывал. Ой, жги! Ой, жги, говори! Ты себя тоской-печалью не мори! Страхи все свои отбрасывай, Мы увидим солнце красное. Мы такие ли увидим чудеса, Долу склонятся дремучие леса, Реки бросятся неведомо куда, Покачнутся в удивленье города. Ты не бойся, дорогая, не дрожи, А меня покрепче за руку держи.

8 октября 1955

Первая и вторая. Поэма о двух арестантках

(Отрывки)

«Где ели мелкие качались…» Где ели мелкие качались В равнинах плоских у болот, Они случайно повстречались В какой-то день, в какой-то год. Венцом терновым окружало Железо смирную тюрьму, Там чувствовать друг к другу жалость Не полагалось никому. В бараках арестантки спали, Ругались, пудрились, клялись, Что лучшее они видали И с ним навеки разошлись. Работали. И в шахте длинной Их «сквозь трамвай» вела орда Мужская, с похотью звериной, Неутоляемой года. Точил их сифилис упорный, Ведя безумье за собой, И песни о судьбине черной Они тянули с хрипотой. Порой за ситцевое платье Свой — арестант — их получал. В канаве грязной их объятье Конвой нередко настигал. Порой за легкую работу, За рабье счастье без заботы Их сам начальник покупал. «Все очень жутко и обычно…» Все очень жутко и обычно: Подъем, работа и отбой. Две женщины, во всем различны И с очень разною судьбой Здесь встретились. Как очень многих Они встречали на пути, Ни радости и ни тревоги, А просто «здравствуй» и «прости». Одна объездила Европу — Париж, Италия, Берлин. А впрочем, русскому холопу Из всех путей всегда один, Один останется в итоге — К тюрьме приводят все дороги. Чрезмерно тянет нас к отчизне, К скрипению родных ворот. И вот глотают наши жизни Пространства ледяных болот. Она любила свет и счастье И чуждой жизни пестроту, Любви — не нашей — сладострастье, А в слишком редкостном цвету. Мы любим тяжко и угрюмо, Не радостно и не легко, С философическою думой, С философической тоской. А если пламя, так пожаром Уничтожает все дотла. С любовным нашим русским жаром Нам нет уюта и тепла. Она могла быть верной, нежной, Могла и охлажденье скрыть, Подчас могла рукой небрежной С улыбкой насмерть поразить. Толпы не выносила серой, Предпочитала жить в тиши. Не веря, требовала веры Во что-то у чужой души. Итак, вот эта парижанка Пусть будет первая у нас! Ну, а вторая арестантка Второй и в наш войдет рассказ.