— Встречают! — спокойно ответил он. — Кита чуют!..

Вельбот мягко ткнулся носом в берег. Дюжина сильных рук протащили его дальше по гальке. Я спрыгнул прямо на морскую траву, которой здесь застлана прибрежная полоса. Кита стали вытягивать трактором на берег. Взбираюсь на пригорок и иду к дому. Там меня встречает Рытхэу. Он, как всегда, спокоен и немногословен.

— Ну как? — спрашивает. — Штука не для слабонервных?

— Да, это мужская вещь, — отвечаю я, устало присаживаясь на свою кровать.

В дверь комнаты входит старый Атык. За ним появляются Анос, Танат, Эйгук, Печетегын. А в окно я вижу: к дому пришел и предсельсовета Келы, а с ним многие и многие другие — женщины и мужчины в меховых одеждах, расшитых бисером.

— Сейчас начнется праздник кита, — сказал Атык.

Вскоре на площадке перед домом образовался круг. На середину круга вышел Атык. В руках он держал бубен. Старик был важен и сосредоточен. Взгляд его был направлен против голов собравшихся, куда-то в далекое далеко. Все замолчали, стало совсем тихо, только слышалось, как невдалеке волны бились о камень. И вдруг гортанный вскрик, удар бубна, а дальше…

Дальше я расскажу об этом стихами. Они здесь более уместны, чем проза. И главное, в них запечатлелась не только внешняя сторона увиденного мною в тот день, но и глубинное мое ощущение неповторимого зрелища.

Танец кита Под крутыми небесами Я в плену себя сыскал, Под началом древней саги, Белых волн и черных скал. Из диковинного плена Я в Москву к себе увез Летний вечер Уэлена С близким блеском дальних звезд. Вечер тот был мною встречен По дороге в никуда, Был расцвечен этот вечер В краски праздника кита. Там тогда из бурь крылатых Неизведанных времен Появился старый Атык, Словно дух явился он. Дух охоты и веселья, Среди нас он так возник, Как в пиру на новоселье Всех гостей заздравный крик. Начиная песней пляску, Перед сотней зорких глаз Про кита завел он сказку И о нас повел рассказ. Жесты кратки, Жесты четки, Все — в сейчас и все — в потом. Он в качающейся лодке, Он в погоне за китом. Море пело в пенной дымке, За буруном шел бурун, По киту — невидимке — Бил невидимый гарпун. Атык вдруг полуприметный Поворот придал плечу — И подбитый кит Ракетой В цирковую взмыл «свечу». Тут ладони острым краем Атык линию чертит. — Отгребаем?.. — Отгребаем! — Рядом с лодкой рухнул кит. Возвращаемся с добычей. К нам спешат со всех сторон… Атык свято чтит обычай, Отдает киту поклон. Мы, мол, злобе были чужды, Из нужды, мол, он убит… Входит кит в людские нужды, И людей прощает кит. По спине прошли морозом Непонятные слова… Атык бубен бросил оземь, Атык пот смахнул со лба. В этой пляске, в действе странном, Многозначном и простом, Был он сразу океаном, Человеком и китом. Неуклюжий чужестранец, Грубый мастер ладных дел, Я на дивный этот танец С дивной завистью глядел. Это был мгновенный отклик, «Гвоздь» на целых пять столбцов С четким фото наших лодок И с портретами гребцов. В нем имел свое значенье Каждый жест и поворот, Он вставал как обобщенье Тысяч ловель и охот. Но его большая тема Выходила за столбцы, И несла нас вдаль поэма, В незнакомые концы, Где забытые дороги Нас вели к забытым снам И неведомые боги Открывали тайны нам. И была в нем суть раскрыта, Смысл искусства воплощен От времен палеолита Вплоть до нынешних времен.

Я стал свидетелем редкостного в наши времена явления. Ученые называют первобытным синкретическим искусством такое, в котором еще слиты воедино танец, музыка и слово. В седой древности проросло семя, выбросившее вначале один крепкий стебель. Потом этот стебель превратился в большое и сильное дерево. Ветви его хоть и соприкасаются друг с дружкой, но каждая растет в свою сторону. Вы не ждете от Майи Плисецкой, чтобы она присоединила к своему танцевальному дарованию вокальные данные Галины Вишневской. Никто не требует от Давида Ойстраха, чтобы он сопровождал скрипичный концерт пением и пляской. Поэзия соседствует с музыкой, и есть поэты, читающие свои стихи под гитару. Но рассматривать их выступления как остаточные явления синкретического искусства вряд ли кому придет в голову.

Старый Атык, как это явствует из моего стихотворного описания, был не только танцором, певцом и музыкантом, но и творцом-сочинителем своего действа. Но творцом-сочинителем не в теперешнем значении этих слов. Рамки действа, его форма были установлены не им, а задолго до него, может быть тысячелетия тому назад. Он усвоил и перенял их от своих дедов, а те, в свою очередь, от своих. И общие, причем наиболее древние, элементы танца-действа он оставил без изменения, повторив их в многотысячный раз в таком виде, в каком он их когда-то перенял. Такими бесспорно древнейшими частями были, например, изображения очеловеченного океана и просьба о прощении, адресованная к убитому киту. Но вместе с тем Атык, как сказали бы мы сейчас, влил в старую форму новое содержание. Успев расспросить возвратившихся, как проходил промысел, он ввел в действо конкретный репортаж о данной конкретной охоте. И я видел, как вспыхивали от удовольствия глаза у Эйгука и Печетегына, когда Атык называл их имена и воспроизводил их облик в движениях. Весь его танец-песня был в этой части смелой и талантливой импровизацией, Атык в буквальном смысле слова «сочинял на ходу».