CCCXLII

Питаю сердце тем, чего довольно От господина моего имею. Зальюсь слезами, вздрогнув, побледнею, — Так от глубокой раны сердцу больно. Но часто мне, простертому безвольно, Является она. Нет схожих с нею! И у моей постели — я не смею Взглянуть! — она садится, сердобольна. Лицом горячим чувствую прохладу Руки, которой сердце так желало, И речь ее приносит мне отраду: — Не плачь по мне. Ужель ты плакал мало? С отчаяньем и знанью нету сладу. Будь жив и ты, как я не умирала.

CCCXLIII

Ни взгляда, ни лица, ни золотого Сиянья головы ее склоненной. Из уст ее, на небо вознесенной, Никто не слышит ангельского слова. Как я живу? — я удивляюсь снова. Да я б и не жил, если б истомленной Душе ниспослан не бывал Мадонной Свиданья миг средь сумрака земного. И как она внимательна при этом К словам того, чьи муки так жестоки, Под утро приходя к нему с приветом. Когда же день забрезжит на востоке, Она уходит, вспугнутая светом, И влажны у нее глаза и щеки.

CCCXLIV

Быть может, сладкой радостью когда-то Была любовь, хоть не скажу когда; Теперь, увы! она — моя беда, Теперь я знаю, чем она чревата. Подлунной гордость, та, чье имя свято, Кто ныне там, где свет царит всегда, Мне краткий мир дарила иногда, Но это — в прошлом. Вот она, расплата! Смерть унесла мои отрады прочь, И даже дума о душе на воле Бессильна горю моему помочь. Я плакал, но и пел. Не знает боле Мой стих разнообразья: день и ночь В глазах и на устах — лишь знаки боли.

CCCXLV

Любовь и скорбь — двойная эта сила Толкнула мой язык на ложный путь: Сказать о милой то, что, правдой будь, Кощунством бы невероятным было! В том, что безмерных мук не облегчила, Что утешеньем не согрела грудь, Блаженную жестоко упрекнуть, Чья плоть навеки хладным сном почила! Слезам предел стараюсь положить… Да будет в этот ад пред ней дорога Закрыта! Жажду умереть и жить. Она прекрасней, чем была, намного И рада в сонме ангелов кружить У ног всемилостивейшего Бога.

CCCXLVI

Когда она почила в Боге, встретил Лик ангелов и душ блаженных лик Идущую в небесный Град; и клик Ликующий желанную приветил. И каждый дух красу ее приметил И вопрошал, дивясь: «Ужель то лик Паломницы земной? Как блеск велик Ее венца! Как лен одежды светел!..» Обретшая одну из лучших доль, С гостиницей расставшаяся бренной, Оглянется порою на юдоль — И, мнится, ждет меня в приют священный. За ней стремлю всю мысль, всю мощь, всю боль… «Спеши!» — торопит шепот сокровенный.

CCCXLVII

О Госпожа, с началом всех начал Над нами ныне сущая по праву. Там, в небесах, твою земную славу Не пурпур и не жемчуг увенчал. Я редкостнее чуда не встречал, И, Бог свидетель, не одну оправу Я так любил, но и уму и нраву Я слезы и чернила расточал. С небесной высоты тебе заметней, Что одного я жажду неизменно: Всегда встречать лучи прекрасных глаз. Для примиренья распри многолетней С отринутой ради тебя вселенной — Моли, чтоб я скорее был у вас.

CCCXLVIII

От облика, от самых ясных глаз, Которые когда-либо блистали, От кос, перед которыми едва ли Блеск золота и солнца не угас, От рук ее, которые не раз Строптивейших Амуру покоряли, От легких стоп — они цветов не мяли, От смеха — с ним гармония слилась, — Я черпал жизнь у той, с кем ныне милость Царя небес и вестников его. А я стал наг, и все вокруг затмилось. И утешенья жажду одного: Чтоб, мысль мою прозрев, она добилась Мне с нею быть — для счастья моего.

CCCXLIX

Я поминутно, мнится мне, внемлю Послу Мадонны; шлет его, взывая; И вот — во мне, вокруг — вся жизнь — иная, А годы столь смирили мысль мою, — Что сам себя едва я узнаю, Все издавна привычное меняя, Срок был бы счастлив знать, но роковая Грань, чую, близко: я уж на краю. О день блажен, когда тюрьму земную Покину, свой покров раздранный сброшу, Тяжелый, утлый, смертный; воспарю — И, в черной тьме покинув жизни ношу, Такой чистейшей выси возревную, Что я Творца и Донну там узрю.

CCCL

Богатство наше, хрупкое как сон, Которое зовется красотою, До наших дней с такою полнотою Ни в ком не воплощалось, убежден. Природа свой нарушила закон — И оказалась для других скупою. (Да буду я с моею прямотою Красавицами прочими прощен!) Подлунная такой красы не знала, И к ней не сразу пригляделись в мире, Погрязшем в бесконечной суете. Она недолго на земле сияла И ныне мне, слепцу, открылась шире, На радость незакатной красоте.