CCCXX

Как встарь, зефир над нежными холмами; Да, вот они, где дивный свет явился Очам моим, что небу полюбился, Смяв пыл и радость горем и слезами. Тщета надежд с безумными мечтами! Меж сирых трав источник помутился, И пусто гнездышко. Я с ним сроднился, Здесь жив, здесь лечь и бренными костями Да изойдут и сладкие рыданья, Не жгут и очи сердца прах остылый, И отдых обретут мои страданья. Владыка мой был щедр нещадной силой: Лицом к лицу с огнем — я знал пыланья! Оплакиваю ныне пепел милый.

CCCXXI

Тут не гнездо ли Феникса живого? Здесь перья злато-рдяные слагала И под крылом мне сердце согревала Та, что поныне внемлет вздох и слово. Здесь и страданья сладкого основа: Где то лицо, что, все светясь, вставало, Жизнь, радость, пыл и мощь в меня вливало? Была — одна, едина — в небе снова. Покинут, одиноко изнываю И все сюда влачусь, исполнен боли, Твои святыни чту и воспеваю; Холмы все вижу в полуночном доле И твой последний взлет к иному краю Здесь, где твой взор дарил рассвет юдоли.

CCCXXII

Нет, не читать без судорог ума, Без дрожи чувств, глазами без печали Стихи, что благостью Любви сияли — Их сочинила Доброта сама. Тебе претила зла земного тьма — И ныне светишь из небесной дали; Стихи, что Смертью преданы опале, Ты всыпал снова в сердца закрома. Ты б наслаждался новыми плодами Моих ветвей. Какая из планет Завистливо воздвигла Смерть меж нами? Кто скрыл тебя, чей неизбывный свет Я вижу сердцем и пою устами, Тебя, чьим словом я бывал согрет?

CCCXXVI

Теперь жестокой дерзости твоей Я знаю, Смерть, действительную цену: Цветок прекрасный гробовому плену Ты обрекла — и мир теперь бедней. Теперь живому свету наших дней Ты принесла кромешный мрак на смену, Но слава, к счастью, не подвластна тлену, Она бессмертна, ты ж костьми владей, Но не душой: покинув мир суровый, Ей небо радовать своим сияньем, И добрым людям не забыть ее. Да будет ваше сердце, ангел новый, Побеждено на небе состраданьем, Как в мире вашей красотой — мое.

CCCXXVII

Дыханье лавра, свежесть, аромат — Моих усталых дней отдохновенье, — Их отняла в единое мгновенье Губительница всех земных отрад. Погас мой свет, и тьмою дух объят — Так, солнце скрыв, луна вершит затменье, И в горьком, роковом оцепененье Я в смерть уйти от этой смерти рад. Красавица, ты цепи сна земного Разорвала, проснувшись в кущах рая, Ты обрела в Творце своем покой. И если я недаром верил в слово, Для всех умов возвышенных святая, Ты будешь вечной в памяти людской.

CCCXXVIII

Последний день — веселых помню мало — Усталый день, как мой остатний век! Недаром сердце — чуть согретый снег — Игралищем предчувствий мрачных стало. Так мысль и кровь, когда нас бурей смяло, Как в лихорадке, треплет жизни бег. Был радостей неполных кончен век, Но я не знал, что время бед настало. Ее прекрасный взор — на небесах, Сияющий здоровьем, жизнью, светом. А мой убог — пред ним лишь дольный прах. Но черных искр я ободрен приветом: «Друзья! До встречи в благостных краях — Не в вашем мире горестном, а в этом!»

CCCXXIX

О час, о миг последнего свиданья, О заговор враждебных мне светил! О верный взор, что ты в себе таил В минуту рокового расставанья? Я твоего не разгадал молчанья. О, до чего я легковерен был, Решив, что часть блаженства сохранил! Увы! рассеял ветер упованья. Уже тогда была предрешена Ее судьба, а значит — и моя, Отсюда и печаль в прекрасном взоре; Но очи мне застлала пелена, Не дав увидеть то, что видел я, О большем не подозревая горе.

CCCXXX

Прекрасный взор мне говорил, казалось: «Меня ты больше не увидишь тут, Как вдалеке твои шаги замрут, — Смотри, чтоб сердце после не терзалось». Предчувствие, зачем ты отказалось Поверить, что мучения грядут? Значение прощальных тех минут Не сразу, не тогда, потом сказалось. Ее глаза безмолвные рекли Моим: «Друзья, которых столько лет Мы были вожделенное зерцало, Нас небо ждет — совсем не рано, нет! — Мы вечную свободу обрели, А вам, несчастным, жить еще немало».

CCCXXXIII