CCXLIX

Я вспомню этот день — и цепенею: Я вижу вновь прощальный скорбный взгляд Мадонны — и отчаяньем объят. И рад бы все забыть, да не умею. Печальный образ слит с душой моею, И кроткий взор навеки будет свят. Я чувствовал: забавы ей претят, И страх неясный властвует над нею. Привычной живости исчез и след, Цвета одежд печальны и бледны, Цветы и песни преданы забвенью. Я это помню — и покоя нет. Мрачны предчувствия, тревожны сны. Дай Бог, чтоб их питало заблужденье.

CCL

В разлуке ликом ангельским давно ли Меня во сне умела утешать Мадонна? Где былая благодать? Тоску и страх унять в моей ли воле? Все чаще сострадания и боли Мне мнится на лице ее печать, Все чаще внемлю то, что согревать Надеждой грудь мою не может боле. «Ты помнишь, не забыл вечерний час, — Мне говорит любимая, — когда Уход поспешный мой тебя обидел? Я не могла сказать тебе тогда И не хотела, что в последний раз Ты на земле меня в тот вечер видел».

CCLI

Сон горестный! Ужасное виденье! Безвременно ль родимый свет угас? Ударил ли разлуки страшный час — С тобой, мое земное провиденье, Надежда, мир, отрада, огражденье? Что ж, не посла я слышу грозный глас? Ты ж весть несешь!.. Но да не будет! Спас Тебя Господь, и лживо наважденье! Я чаю вновь небесный лик узреть, Дней наших солнце, славу нам родную, И нищий дух в лучах его согреть. Покинула ль блаженная земную Прекрасную гостиницу — ревную. О, смерти, Боже! Дай мне умереть!

CCLII

Смущенный духом, то пою, то плачу, И маюсь, и надеюсь. Скорбный слог И тяжкий вздох — исход моих тревог. Все силы сердца я на муки трачу. Узнают ли глаза мои удачу И светом звезд насытится зрачок, Как прежде, — или нет назад дорог И в вечном плаче я мученье спрячу? Коль звездам слиться с небом суждено, Пусть мой удел их больше не тревожит — Они мне солнцем будут все равно. Я мучаюсь, и страх мученья множит. С дороги сбился разум мой давно И верного пути найти не может.

CCLIII

О сладкий взгляд, о ласковая речь, Увижу ль я, услышу ли вас снова? О злато кос, пред кем Любовь готова Заставить сердце кровию истечь! О дивный лик, с кем так страшусь я встреч, Чья власть ко мне враждебна и сурова! О тайный яд любовного покрова, Назначенного не ласкать, но жечь! Едва лишь нежный и прелестный взор, Где жизнь моя и мысль моя пьют сладость, Пристойный дар пошлет мне иногда, — Как тотчас же спешит во весь опор, Верхом и вплавь, отнять и эту радость Фортуна, мне враждебная всегда.

CCLIV

Я о моей врагине тщетно жду Известий. Столько для догадок пищи, Но сердце упований пепелище Напоминает. Я с ума сойду. Иным краса уж принесла беду, Она же их прекраснее и чище, И, может, небо прочит ей в жилище Господь, чтоб сделать из нее звезду, Нет, солнце. И тогда существованье Мое — чреда неистощимых бед — Пришло к концу. О злое расставанье, Зачем любимой предо мною нет? Исчерпано мое повествованье, Мой век свершился в середине лет.

CCLV

Любовникам счастливым вечер мил, А я ночами плачу одиноко, Терзаясь до зари вдвойне жестоко, — Скорей бы день в свои права вступил! Нередко утро лаской двух светил Согрето, словно сразу два востока Лучи свои зажгли, чаруя око, И небо свет земной красы пленил, Как некогда, в далекий день весенний, Когда впервые лавр зазеленел, Который мне дороже всех растений. Я для себя давно провел раздел — И ненавистна мне пора мучений, И любо то, что ей кладет предел.

CCLVI

О, если бы я мог обрушить гнев На ту, чей взгляд меня разит и слово, И кто, явившись, исчезает снова, Бежит, чтоб я скорбел, осиротев, И кто, душой усталой овладев, Ее казнит и мучит столь сурово, Что в бедном сердце вместо сна благого Вдруг просыпается жестокий лев. Успел стократ погибель испытать я, Но, сбросив плоть, мой дух стремится к той, Чье равнодушье тяжелей проклятья. Непостижимое передо мной: Когда он с плачем тянет к ней объятья, Увы, невозмутим ее покой.

CCLVII

Прекрасные черты, предел моих желаний, Глядеть бы и глядеть на этот дивный лик, Не отрывая глаз, но в некий краткий миг Был образ заслонен движеньем нежной длани. Мой дух, трепещущий, как рыба на кукане, Привязанный к лицу, где блага свет велик, Не видел ничего, когда тот жест возник, Как не узреть птенцу тенета на поляне. Но зрение мое, утратив свой предмет, К виденью красоты, как бы во сне, открыло Дорогу верную, без коей жизни нет. Передо мной лицо и длань как два светила, Какой невиданный, какой волшебный свет! Подобной сладости непостижима сила.