CXLVI

О чистая душа, пред кем в долгу Хвалебное мое перо недаром! О крепость чести, стойкая к ударам, — Вершина, недоступная врагу! О пламя глаз, о розы на снегу, Что, согревая, очищают жаром! О счастье быть подвластным этим чарам, Каких представить краше не могу! Будь я понятен с песнями моими В такой дали, о вас бы Фула знала, Бактр, Кальпа, Танаис, Олимп, Атлас. Но так как одного желанья мало, Услышит край прекрасный ваше имя: От Альп до моря я прославлю вас.

CXLVII

Я Страстью взнуздан, но жестокость шпоры И жесткие стальные удила Она порой ослабит, сколь ни зла, И только в этом все ее потворы; И к той приводит, чтобы въявь укоры И муки на челе моем прочла, Чтобы Любовь ответные зажгла Смятенные и грозовые взоры. Тогда, как будто взвидев гнев Зевеса, Страсть-помыкательница прочь отпрянет, — Всесильной свойствен равносильный страх! — Но столь тонка души моей завеса, Что упованья робость зрима станет И снисхожденье сыщет в тех очах.

CXLVIII

Тибр, Герм, По, Адидж, Вар, Алфей, Гаронна, Хебр, Тезин, Истр и тот, что Понт разбил, Инд, Эра, Тигр, Евфрат, Ганг, Альба, Нил, Ибр, Арно, Танаис, Рейн, Сена, Рона; Плющ, можжевельник, ель и ветки клена Палящий сердца не угасят пыл; Лишь Дафны лист и берег, что судил Сквозь слезы петь, — одна мне оборона. В мучительном и пламенном бою С Любовью — только в них исток отваги, Хоть время понукает жизнь мою. Расти ж, мой Лавр, над плеском тихой влаги, Садовник твой, сокрытый в тень твою, В лад шуму вод поверит мысль бумаге.

CL

— Душа, что деешь, мыслишь? Будет с нами Покой и мир иль вечной жить борьбою? — Что ждет — темно; сужу сама с собою: Взор дивный скорбен нашими бедами. — Что в том, раз ей дано творить очами Средь лета лед и пыл огня зимою? — Не ей, — тому, кто правит ей самою. — Пусть! Но все видеть и молчать годами! — Порой язык молчит, а сердце стонет Пронзительно; лицо светло и сухо, Не виден плач стороннему вниманью. — Ум все же не спокоен, ропщет глухо, Но боли — острой, стойкой — не прогонит; Несчастный недоверчив к упованью.

CLI

Так не бежит от бури мореход, Как, движимый высоких чувств обетом, От мук спасенье видя только в этом, Спешу я к той, чей взор мне сердце жжет. И смертного с божественных высот Ничто таким не ослепляет светом, Как та, в ком черный смешан с белым цветом, В чьем сердце стрелы золотит Эрот. Стыжусь глядеть: то мальчик обнаженный. И он не слеп — стрелок вооруженный, Не нарисован — жив он и крылат. Открыл он то мне, что от всех таилось, И все, что о любви мной говорилось, Мне рассказал моей Мадонны взгляд.

CLII

О смирный зверь с тигриною повадкой, О ангел в человеческой личине, — Страшась, надеясь, в радости, в кручине Я скручен так, что и живу украдкой! Отпустишь ли, удавишь мертвой хваткой, Пожить ли дашь в когтях своей дичине, — Всё к одному — обречены кончине, Кого Любовь поит отравой сладкой. И не под силу обомлевшей силе, Страдая, выстрадать двоякость эту — Остуду льда и пламена в горниле. И хочет сжить она себя со свету, Как та, которой и следы простыли; Но нету сил. И смерти тоже нету.

CLIII

Горячий вздох, ступай к твердыне-сердцу, Пусть ото льда оттает Состраданье; Лети, небес достичь, мое рыданье — Пусть смерть иль милость явят страстотерпцу. Мысль пылкая, ступай и одноверцу Несведущему дай мое познанье. О, если страсть не помутит сознанье, Мы от надежд найдем к спасенью дверцу. Ты помоги мне, мысль, чтоб молвить можно, Что наше бытованье — бесприютно. Ее же — и светло и бестревожно. Ты поспешай любви моей сопутно, И мы несчастья убежим, возможно, Коль светоч мой мне знак подаст несмутно.

CLIV

Сонм светлых звезд и всякое начало Вселенского состава, соревнуя В художестве и в силе торжествуя, Творили в ней Души своей зерцало. И новое нам солнце возблистало, И каждый взор потупился, предчуя, Что бог любви явил ее, ликуя, Чтоб изощрить на дерзком злое жало. Пронизанный очей ее лучами, Течет эфир пылающей купиной, И может в нем дышать лишь добродетель. Но низкое желание мечами Эдемскими гонимо. Мир свидетель, Что красота и чистота — едино.