На берегу у переправы ее встретили со слезами счастья на глазах Кшиштоф и воеводы.

Риксе было сорок, и держалась она величественно. Красивая гордой саксонской красотой, с темными волосами, прямыми бровями, с губами не тонкими и не толстыми, и слегка жестокими, она величественно протянула большую, но весьма правильных контуров, руку — для поцелуя. Кшиштоф оросил эту руку слезами и терся о нее щекой, стоя на коленях, а Рикса надменно терпела. Узнав, что сын ее отправился в первый свой поход, она не проявила огорчения. Ровной медленной походкой поднялась она к замеку.

В столовую устремились слуги — прибирать и подавать на стол, и воевода Ярек попросил хвестовавшего там в одиночестве Дира с соусом в бороде и на рубахе куда-нибудь уйти на время.

Хелье, решивший посмотреть на Риксу вблизи, как раз входил в столовую.

Дир засмущался и начал, кряхтя, подниматься с ховлебенка.

— Хо, люди добрые! — сказал Хелье, входя. — Что это вы друга моего гоните?

— Мы не гоним, — возразил воевода, и стоявшие вокруг четверо вояк подтвердили, помотав головами, мол, не гоним, конечно же. — Ему подадут еще есть и пить, но, сам понимаешь — мать повелителя нашего…

— А что же, разве это мать повелителя вашего платит за жратву для вашего скоморошьего стана?

Вбежал Кшиштоф, запыхавшийся, дабы удостовериться, что к приходу госпожи в столовую все готово.

— Они не хотят уходить, — наябедал ему воевода. — Вот эти двое. Я не в обиду им говорю…

— Хелье… — начал Кшиштоф.

Дир же, пытаясь подняться, говорил:

— Да ладно, Хелье, чего там, мы им мешаем… А кто это приехал?

Хелье, злясь, тем не менее улыбнулся вопросу. И снова посерьезнел.

— Эти двое, — повторил он.

— Хелье, не сердись, — умоляюще попросил Кшиштоф. — Повелитель наш хорошо помнит о твоих заслугах, и я не упущу случая упомянуть о них в присутствии его матери, можешь быть спокоен.

Хелье улыбнулся, на этот раз мрачно, и положил левую руку на поммель.

— Ну, быстро отсюда! — сказал воевода.

В зал вошли еще несколько человек из командования.

— Ты мне надоел, — сказал Хелье воеводе.

— Как ты смеешь!

— Смею, — заверил его Хелье. — И вот что, Кшиштоф. Наше с Диром здесь присутствие нежелательно, я понимаю. Но следовало сообщить нам об этом заранее, и в более деликатной форме.

— Эй, кто-нибудь, — позвал воевода, оборачиваясь. — Быстро, уберите их отсюда!

— Ого! — Хелье стало окончательно весело. — Вот, это совсем другое дело.

Воевода приблизился к нему. Хелье схватил со стола кружку Дира с дрянным пивом и выплеснул ее содержимое в лицо воеводе, после чего он отскочил на два шага и выдернул из ножен сверд.

— Что ж вы стоите? — спросил он вояк. — Я готов драться со всем вашим подлым польским воинством! Недотыкомки, дармоеды! Подстилки Неустрашимых!

Несколько клинков сверкнули в воздухе.

— Дир, опрокинь стол, — велел Хелье.

— Друг мой…

— Делай, что тебе говорят.

Дир послушно опрокинул тяжелый дубовый стол. Загрохотали разбивающиеся блюда и плошки. Воины замерли.

— Теперь хватай ховлебенк и кидай в этих щенят, вообразивших себя воинами.

Воеводы смотрели завороженно, как Дир тяжело встает, а затем легко поднимает длинный, грубый ховлебенк и почти без замаха кидает в них.

Ховлебенк пролетел по прямой двадцать шагов и задел двоих — они упали, а остальные с обнаженными свердами бросились к Хелье и Диру.

— Стойте, стойте! — закричал Кшиштоф.

— Замолчи, Кшиштоф! — крикнул Хелье. — Не прерывай развлечение — я хочу кого-нибудь уложить, меня разозлили!

В обеденный зал вошла Мария.

— Сверды в ножны, все, — сказала она, не вдаваясь в подробности. — Если у кого-то боевое настроение, ему следует быть под Зеленой Гурой, а не здесь.

Устыдясь, воеводы вложили сверды в ножны.

— Где слуги? — спросила Мария.

Кто-то сделал знак жавшимся к стене слугам, и они, подбежав, подняли впятером стол, сгребли осколки и черепки, протерли пол вокруг стола тряпками. Мария подошла к Хелье, продолжающему стоять с обнаженным свердом.

— Сейчас не до выяснения отношений, — сказала она тихо. — Сейчас время дипломатии.

— Моему другу приказали выйти, и мне тоже.

— Это было невежливо и бестактно. Хотя, конечно, твоему другу следует переодеться.

— Может и так. Мне тоже переодеться?

— Тебе не нужно.

Хелье засмеялся. Мария улыбнулась.

— Княжна, подари мне что-нибудь на память.

— Ты… уезжаешь?

— Я здесь больше не нужен.

Она сделала вид, что огорчена. На самом деле — рада, подумал Хелье. Еще как рада. Думаю, что и любовник ее будет рад, когда вернется.

— Да, я уезжаю, — сказал он. — Могу, если хочешь, передать что-нибудь твоему брату. Какие-нибудь гостинцы. Пироги там, или… как они называют эту гадость… все что в овине, так все в один котел? Бигус.

Мария засмеялась. Целый век бы ее, гадину, смешил, подумал Хелье с грустью. И повернулся к ней спиной.

— Дир! — Подойдя к другу, он сказал тихо, — Посиди здесь. Тебя никто не тронет.

— Неудобно.

— Дир, возьми себя в руки. Кшиштоф! Подойди.

Кшиштоф подошел.

— Если кто-то здесь скажет худое слово про моего друга или просто косо на него посмотрит, торжественно обещаю тебе, что верну вашего повелителя в Париж и передам его в руки Неустрашимых. Это очень легко. Доставить его сюда было труднее.

— Хелье, Хелье, не волнуйся, — сказал Кшиштоф, краснея.

Хелье повернулся снова к Марие и кивнул ей, и она, поколебавшись, последовала за ним. Вдвоем они вышли из обеденного зала и направились по узкому, на манер саксонских, коридору замека — в спальню, в которой нежились до похода в Зеленую Гуру влюбленные. Это противоречило представлениям многих людей того времени о приличиях, но у Марии были свои представления обо всем, как и у Хелье.

Хелье бросил взгляд на ложе.

— Я понимаю, почему ты уезжаешь, — сказала Мария, подходя к сундуку, исполняющему обязанности бюро.

— Странно.

— Что странно?

— Каждый раз, когда мы оказываемся у тебя в спальне, княжна, ты выбираешь для разговора темы, от которых мне хочется спать. В прошлые два раза я уснул.

— Подойди, — сказала она.

Хелье подошел. Под крышкой сундука имелась вторая крышка, с углублениями, и в этих углублениях лежали — бусы, кокошник, ожерелья, перстни. Некоторое время Хелье рассматривал драгоценности, хмурясь, а затем посмотрел на Марию. Она улыбалась благосклонно — мол, бери все, что хочешь.

Глазами и пальцем Хелье показал на голубую ленту в волосах княжны. Она сперва не поняла, затем провела рукой по волосам, нащупала ленту, и вопросительно на него посмотрела. Он кивнул.

В обеденном зале меж тем завязалась светская беседа. Воеводы наперебой делали Риксе комплименты, иногда, дабы сделать ей приятно (как они думали) — на саксонском наречии. Рикса милостиво улыбалась и отвечала только по-польски. Вскоре внимание ее привлек большого роста толстяк с неопрятными остатками волос, неопрятной бородой, в рубахе, запачканной соусом, время от времени кидающий на нее взгляды, полные (как ей подумалось — вглядываться она не решалась, а глаза ее начали терять остроту) стеснительного любопытства. Что-то в этом человеке показалось ей знакомым. Сидел он далеко, на другом конце стола. Что же? И хотя ей хотелось узнать подробности о сыне и посмотреть на невесту, кою ей обещали скоро показать, первый ее вопрос был:

— А скажи, Кшиштоф, кто этот человек в конце стола? Большой такой?

Спрошено было тихо. Кшиштоф, сидящий рядом с Риксой, не расслышал и наклонился ближе.

— А?

— Человек в конце стола. Кто это?

— О! Это очень добрый и преданный человек, — твердо и тоже тихо ответил Кшиштоф. — Он неряшлив, но он так хотел увидеть тебя, госпожа, что мы просто не смогли ему отказать.

В этот момент толстяк, неотрывно глядящий на Риксу, протянул руку, ухватил огромный кувшин, и плеснул себе в кружку — без всяких усилий, будто грамоту над столом приподнял, а потом положил. Рикса слегка побледнела.