1947

ЧУДО

Он шел из Вифании в Ерусалим,Заранее грустью предчувствий томим.Колючий кустарник на круче был выжжен,Над хижиной ближней не двигался дым,Был воздух горяч, и камыш неподвижен,И Мертвого моря покой недвижим.И в горечи, спорившей с горечью моря,Он шел с небольшою толпой облаковПо пыльной дороге на чье-то подворье,Шел в город на сборище учеников.И так углубился он в мысли свои,Что поле в уныньи запахло полынью.Все стихло. Один он стоял посредине,А местность лежала пластом в забытьи.Все перемешалось: теплынь и пустыня,И ящерицы, и ключи, и ручьи.Смоковница высилась невдалеке,Совсем без плодов, только ветки да листья.И он ей сказал: «Для какой ты корысти?Какая мне радость в твоем столбняке?Я жажду и алчу, а ты – пустоцвет,И встреча с тобой безотрадней гранита.О, как ты обидна и недаровита!Останься такой до скончания лет».По дереву дрожь осужденья прошла,Как молнии искра по громоотводу.Смоковницу испепелило до тла.Найдись в это время минута свободыУ листьев, ветвей, и корней, и ствола,Успели б вмешаться законы природы.Но чудо есть чудо, и чудо есть Бог.Когда мы в смятеньи, тогда средь разбродаОно настигает мгновенно, врасплох.1947

ЗЕМЛЯ

В московские особнякиВрывается весна нахрапом.Выпархивает моль за шкапомИ ползает по летним шляпам, И прячут шубы в сундуки.По деревянным антресолямСтоят цветочные горшкиС левкоем и желтофиолем,И дышат комнаты привольем,И пахнут пылью чердаки.И улица запанибратаС оконницей подслеповатой,И белой ночи и закатуНе разминуться у реки.И можно слышать в коридоре,Что происходит на просторе,О чем в случайном разговореС капелью говорит апрель.Он знает тысячи историйПро человеческое горе,И по заборам стынут зори,И тянут эту канитель.И та же смесь огня и жутиНа воле и в жилом уюте,И всюду воздух сам не свой,И тех же верб сквозные прутья,И тех же белых почек вздутьяИ на окне, и на распутьи,На улице и в мастерской.Зачем же плачет даль в тумане,И горько пахнет перегной?На то ведь и мое призванье,Чтоб не скучали расстоянья,Чтобы за городскою граньюЗемле не тосковать одной.Для этого весною раннейСо мною сходятся друзья,И наши вечера – прощанья,Пирушки наши – завещанья,Чтоб тайная струя страданьяСогрела холод бытия.

1947

ДУРНЫЕ ДНИ

Когда на последней неделеВходил он в Иерусалим,Осанны навстречу гремели,Бежали с ветвями за ним.А дни все грозней и суровей,Любовью не тронуть сердец.Презрительно сдвинуты брови,И вот послесловье, конец.Свинцовою тяжестью всеюЛегли на дворы небеса.Искали улик фарисеи,Юля перед ним, как лиса.И темными силами храмаОн отдан подонкам на суд,И с пылкостью тою же самой,Как славили прежде, клянут.Толпа на соседнем участкеЗаглядывала из ворот,Толклись в ожиданьи развязкиИ тыкались взад и вперед.И полз шепоток по соседству,И слухи со многих сторон.И бегство в Египет и детствоУже вспоминались, как сон.Припомнился скат величавыйВ пустыне, и та крутизна,С которой всемирной державойЕго соблазнял сатана.И брачное пиршество в Кане,И чуду дивящийся стол,И море, которым в туманеОн к лодке, как по суху, шел.И сборище бедных в лачуге,И спуск со свечою в подвал,Где вдруг она гасла в испуге,Когда воскрешенный вставал...

1949

РАССВЕТ

Ты значил все в моей судьбе.Потом пришла война, разруха,И долго-долго о тебеНи слуху не было, ни духу.И через много-много летТвой голос вновь меня встревожил.Всю ночь читал я твой заветИ как от обморока ожил.Мне к людям хочется, в толпу,В их утреннее оживленье.Я все готов разнесть в щепуИ всех поставить на колени.И я по лестнице бегу,Как будто выхожу впервыеНа эти улицы в снегуИ вымершие мостовые.Везде встают, огни, уют,Пьют чай, торопятся к трамваям.В теченье нескольких минутВид города неузнаваем.В воротах вьюга вяжет сетьИз густо падающих хлопьев,И, чтобы вовремя поспеть,Все мчатся недоев-недопив.Я чувствую за них за всех,Как будто побывал в их шкуре,Я таю сам, как тает снег,Я сам, как утро, брови хмурю.Со мною люди без имен,Деревья, дети, домоседы.Я ими всеми побежден,И только в том моя победа.