И вдруг он понял, что при покупке не вник практически ни во что. Цена показалась ему приемлемой, вид из окон — красивым; и ему надо было спешить: не мотаться же каждый день туда и обратно из Линца?

И тем не менее, осматривая сейчас собственное приобретение, он испытывал определенное беспокойство. Пройдясь по лугу и взобравшись на единственный во всем его имении пригорок, он обнаружил, что земли у него на самом деле куда меньше, чем ему запомнилось, хотя и не понятно, как это вышло, в конце концов, девять акров есть девять акров, хоть воинский парад тут устраивай. С другой стороны, на трех-четырех акрах из этих девяти можно посадить картошку. И еще один акр отвести под пасеку. Но удастся ли заняться пчелами уже в нынешнем году? Вот в чем был вопрос. Он не сможет переехать сюда до самого конца июня или даже начала июля, но к этому времени сюда подъедет и Алоис-младший, учебный год у него уже закончится, и, как знать, может быть, они вдвоем с сыном что-нибудь да успеют. В плане картошки.

И все же он испытывал разочарование. Ему пришлось смириться с мыслью о том, что о пчелах — на нынешнее лето — придется забыть. Главный проект откладывается ровно на год. Сбор меда начинается в апреле и заканчивается в первой декаде сентября. И заниматься пасекой нужно с самого начала. Значит, отсрочка. Ну что ж, у него остаются девять месяцев на подготовку, если вести отсчет от даты окончательного переезда сюда в самом конце июня или в начале июля, и при одной только мысли об окончательности сделанного выбора Алоиса охватило неприятное волнение. Действительно ли он понимает, что делает? Эту мысль необходимо загнать на задворки. Столько лет он целиком и полностью контролировал собственные чувства и сейчас никак не собирался давать им волю.

К первому июля стало окончательно ясно, что Клара ждет ребенка. Через семь месяцев (если все пойдет гладко) Алоису предстояло стать отцом уже восьмого ребенка, считая, естественно, и трех умерших. Разумеется, при желании он мог бы присовокупить к этому числу еще несколько случаев, условно говоря, смешанного отцовства, — в конце концов, кухаркам и горничным тоже случается рожать. И когда какая-нибудь из них пробовала притянуть Алоиса к ответу, он всякий раз с готовностью признавал, что ребенок может быть от него, правда как и от Ганса, Герхардта, Германа или Вольфа. За редкими исключениями (одним из которых стала Фанни), попереть против истины эти женщины не могли. Так что «отцовский долг» Алоиса сводился к какому-нибудь в меру щедрому подарку.

Здесь, в Хафельде, ему пришлось взглянуть на эту проблему с противоположной стороны. В июльскую жару в доме на склоне холма он, садясь за обеденный стол, видел за ним пятерых едоков, начиная с Клары и заканчивая шестнадцатимесячным (и только начавшим произносить первые слова) Эдмундом. В январе родится еще один ребенок. Он привык быть у людей на виду — у большего числа новых людей ежедневно, чем едва ли не любой другой, — но сейчас это были каждый день одни и те же; да и обсуждать вопросы вроде того, произнес ли Эдмунд новое слово или в очередной раз бессмысленно гукнул, он как-то не привык.

И, конечно, работа на ферме. Ему нравилось, как подходит к делу Анжела. Для двенадцатилетней горожаночки, мазавшей руки кремом с тех пор, как ей стукнуло восемь, и привыкшей к благам цивилизации, она, к его радостному изумлению, оказалась превосходной помощницей. Она всегда сама чистила скребницей лошадей и мыла корову, на взгляд Алоиса, даже чаще, чем требовалось. Она также смешила до колик Адольфа с Эдмундом, когда мальчики приносили корм для свиньи, а та встречала их восторженным визгом. Роза (так звали свинью) была крупной даже для рекордистки, и ей у себя в свинарнике, к стене которого была прикреплена бумажная розочка (это и был приз, в честной борьбе завоеванный ею прошлым летом), судя по всему, жилось хорошо. Предстоящей зимой, покончив с первоочередными делами, Анжела планировала как следует подготовить Розу еще к одному сельскому состязанию. Да эта девица, решил Алоис, и сама по себе способна выиграть любой конкурс. Анжела позаботилась даже о том, чтобы раскладывать навоз разных животных в разные кучи. А это-то зачем? А затем, объяснила она Кларе, что «моему отцу это понравится. Правильно и опрятно». Она даже с какашками Адольфа обходилась точно так же — подбирала их с полу, выносила из дому и складывала в кучу. Мальчик каждый раз шел за ней следом, закатив глаза от ужаса, что, правда, не мешало ему вскорости наложить новую порцию.

Учебный год закончился, и в начале июля на ферму приехал Алоис-младший. Первое время он работал как одержимый. Особенно хорошо мальчик управлялся с лошадьми, причем его любимцем тут же стал пятилетний Улан. Алоис гордился тем, как стремительно его старший сын освоился в седле. Алоис-младший то и дело мчался верхом на вершину холма и обратно под восторженный визг Анжелы и Ади. Но и против того, чтобы вспахать землю на мерине Граубарте, он вроде бы ничего не имел. Прошло совсем немного времени, и у них появилось поле под картошку площадью в три акра, а семенной картофель Клара приобрела заблаговременно, через неделю после переезда сюда, и заложила в погреб. Первые две недели Алоис-младший работал с таким усердием, что отец не мог на него нарадоваться.

И вдруг эта идиллия прервалась. Из школы в Пассау пришло письмо с дурной вестью. Алоис-младший провалил половину экзаменов, и его оставили на второй год. «Больше я туда не вернусь, — сказал он отцу. — Учителя такие идиоты, что мы смеемся над ними в открытую».

Да, целых две недели подросток помалкивал о том, что произошло в школе, заранее смягчая неизбежную взбучку ударным трудом на ферме. Картофельное поле в три акра было вскопано на глубину в четверть метра (а земля здесь была твердая и вязкая), семенной картофель высажен и слегка присыпан землею, каждый кустик в тридцати сантиметрах от другого, каждая грядка — на расстоянии чуть меньше метра до следующей, но это, разумеется, было только начало. Огород предстояло регулярно пропалывать и удобрять. Поневоле Алоису вспомнились дурные времена пятидесятилетней давности. Теперь ему снова пришлось думать о гусеницах и червях, следить за тем, чтобы молодую ботву не объели жуки и тля. А полоть сорняки приходилось и вовсе ежедневно. Вскоре первоочередной проблемой стало орошение. Ирригационные канавки здесь можно было копать на глубину всего в пару дюймов, чтобы ненароком не срезать картофельные корни лопатой. Канавки, однако же, быстро наполнялись илом. Долгими часами приходилось изо дня в день таскать полные ведра с водой на вершину холма. И вдруг в разгар работы куда-то исчез Алоис-младший. Умчался прочь на Улане. Алоису пришлось кликнуть на подмогу Анжелу, и целый день она таскала воду, что для такой хрупкой девочки было просто истязанием.

Тем же вечером Алоис в присутствии всей семьи накричал на сына: «Ты пошел в свою сумасшедшую мать! Только ты еще хуже. Потому что тебя ничто не оправдывает. Твоя мать, что правда, то правда, в самом конце совершенно выжила из ума, но когда-то она работала хоть куда. А ты самый обыкновенный лентяй!»

Случись эта история годом раньше, Алоис, несомненно, избил бы сына с апокалиптической яростью и изощренностью, избил бы без малейшей пощады, чтобы отметины остались на душе, а не только на теле, но сейчас Алоис-младший глядел на отца с таким ожесточением, что тот поневоле взял себя в руки. И не посмел ударить сына. Что, как он позднее решил, оказалось ошибкой. Следовало, как минимум, залепить ему увесистую затрещину, чтобы искры из глаз посыпались. А теперь Алоису-младшему вполне могло втемяшиться в голову, будто отец побаивается его — пусть и самую малость, но все же побаивается. В результате Алоис-младший, типичный городской паренек, сосланный на лето в деревню, принялся работать в полсилы и день за днем задолго до заката (правда, испросив разрешения у отца) седлал Улана и уносился на прогулку верхом.

Беда, говорил себе Алоис, в том, что как отец он не проявляет достаточной твердости. Потому что при всей напускной суровости сердце у него доброе. И мальчика своего он любит. Тот бывает таким забавным. Непоседа, конечно, и, подобно матери, подвержен страшным перепадам настроения. И чересчур гордый, и учиться, как назло, не желает. Но, если захочет, может быть такой душкой — весь в мать. Он и движется с той же пленительной легкостью. А как лихо и как быстро он управился с Уланом! Сам Алоис залезать в седло побаивался. Толстому человеку падать с лошади высоко и больно. А вот Алоис-младший гарцует молодецки, не хуже чемпиона по выездке из кавалерийского училища, напоминая отцу тех красавцев, что разгуливали по улицам Вены в сапогах, которые в юности тачал им Алоис-старший, и как он тогда восхищался ими, нет слов! И тут же приходят воспоминания об этих офицерах, прогуливающихся по Рингу под руку с красивыми дамами, и о собственной мечте — давным-давно позабытой! — сойтись с какой-нибудь хорошенькой элегантной модисткой… и открыть ателье, в котором изготовляли бы дивные дамские шляпы и лучшие во всей Вене сапоги… Дурацкие мечты, но Алоис-младший кажется их живым воплощением. Он не чета маленькому Адольфу, вечно закатывающему истерики, и малышу Эдмунду, с его хворями.