НОГИ

ИЗ ОБВИНЕНИЯ ДЕВЯТОГО

Хор-хахте, Старейший.

«Когда мы сломали юного царя Ассархадона и он исчез из области досягаемости нашей, мы погрузились в благословенную Ассирию, как меч в золотые ножны.

Небесная Ладья наша Аспан Кайыгы[50] натолкнулась на рифы рока и опрокинулась над этой страной.

Именем предка нашего Сары-Кена и его Великого Язу[51], оставленного нам в назидание, Белый Шатер с Черным Верхом обвиняет тебя, юный хан Ишпака, внук Сары-Кена, предводитель восьми уруков[52] могучего племени Иш-Куз.

Закон Язу гласит: «Правящий да не может не совершать проступков. Да останется безвозмездным восемь проступков хана. Да предстанет он перед судом Белого Шатра с Черным Верхом за девятое преступление. И постигнет его тогда справедливое несчастье».

Ты совершил благополучно восемь отступлений от закона, и каждое из них стоит восьми. Но Язу — священна. Мы не хотим слышать о девятом».

ПРЕСТУПЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Будь на белом снегу беззащитен,

о человек!

Она прошла рощу (назовем ее оливковой), присела в тени дерева могучего (назовем его лавром), широким рукавом отерла с лица влагу. Это были слезы. I …Тривиальный сюжет эпохи бронзы: в одном из главных городов Ассирии у храмовой проститутки Шамхат был в услужении раб по имени Перс. И когда из степей ледяного Танаиса ворвался в рощи холодный ветер и в храм Ишторе вошли дурнопахнущие воины и набросились на женщин, как волки на стадо, кряжистый скиф Дулат выбрал самую стройную. Она оказалась сильной. Он не сделал с ней того, что ей было обещано его появлением, ибо — он не искал в море брода, но нашел его. Камнями и золотом она откупилась. II А что сделал Перс, увидевший в щель начало насилия? Он не бросился в храм, он не поднял меча на Дулата, он поспешно в священную рощу бежал вырыть вечное ложе себе под зеленым лавром, и втолкал между ребер своих затупившийся бронзовый нож. А что сделала девка Шамхат? Приползла, забросала землею любимый труп, навалила камень. Этот поступок позволит сказать: о, не слабы в Ассирии женщины! III Ишпака, наш герой, однажды бродил по земле и увидел ее. Всю в цветах, под лавровым деревом у могилы. Скифы свято хранили обычаи предков и духов боялись. «Сидящий у трупа,— гласил Язу,— неприкосновенен». Хан скучал. Он не ушел, не осмотрев ее всю. А осмотрев, не ушел. IV Закрытые глаза, полураскрытый рот и волосы, скрывающие шею. Она была похожа на Ишторе, богиню плоти. Был полдень. Тихо и мирно жужжали в Ассирии пчелы. Раздавленные скифами, замерли жирные города. Вселенная грустно от битв отдыхала. Конь страсти взлетел на дыбы, удары копыт достигали виска. Откроем секрет: хан, как пчела, потянулся к цветку, тень пчелы омрачила цветок, и цветок закрылся СЕРНА[53] О ПЧЕЛЕ Я слушал чудный запах розоватый, листы ронял подснежник угловатый, в безмерности цветка врывался воин, жужжа благоуханием, мохнатый. Ступала нежно тишина по лугу, звенели маков бронзовые латы. И жала не тая, пчела летала и взяток не брала с тюльпанов виноватых. Как будто на луга спустилась благость, неслышно били орхидей набаты. О Ишпака, не верь орлиным чувствам, но пчелам верь, предчувствиям крылатым. Они влетают в нас и жалят душу, и мука меда воздается, ядом. V Шамхат глядела грустно на тюльпан. Не каждого любят, но каждого губит надежда: «Ах, вдруг обернется, увидит, полюбит!..» Невежда. Мы явлены миру. Стоим в обличительном свете. Молись о другом — пусть мимо пройдет, не заметит. VI ДИАЛОГ ЦВЕТКА И ЗЕЛЕНОЙ МУХИ СЛАДОСТРАСТИЯ — Бесстыдство меда легче покоряет, там мед готовый в сотах. Я — цветок. Из нитей солнца соразмерно сотканный, во мне нектар еще никем не взятый, не переваренный в утробе жадной, не превращенный в липкий сок, и в соты не выдоенный. О меда красота, достойная меча, уродство, ждущее удара факелом, а я цветок, вкушение которого смертельно пчелам всем, кроме одной. Пусть мухи вязнут в меде сладострастья, мне суждена великая Пчела. …По лугу бродит бык в избытке неги, губой траву мешая с лепестками, как бы вино водою разбавляет. Все ближе он к Цветку подходит, пегий. …А что сказала муха,— неизвестно. VII — Мы хотим тебя здесь,— выговаривал хан, на поросшем цветами бугре, мы хотим упираться ногами в валун, в валун неотесанный. Чтоб лепестки слетали, как фарфор, на камень, наполняя тело звоном. СЕРНА ОБ АССИРИЙСКОМ БЫКЕ, ЛЮБОВНИКЕ БОГИНИ ИШТОРЕ С тобою я расстаться не могу, отныне я скитаться не могу, бык жадности привел меня к тебе, зачем не поваляться на лугу? Уходишь в ожерелиях стихов, от страсти отказаться не могу, звенят браслеты рифм на ходу, вдвоем бы оказаться нам в стогу. Бык жадности привел меня в сады, где корни пальм в объятиях воды, кокосы дарят жирным молоком, твоих грудей касаться не могу… VIII Шамхат уходила прочь, не поднимая глаз. Да не будет тайной, что глаза ее — два громадных горящих шара, объятые мохнатыми лапами священных скарабеев. Она шла нешироким шагом, стесненным прозрачными тканями, и живые ягодицы ее просились в грустный взор, как два таланта[54] благородного золота, приснившиеся голодному рабу. О раб, познавший огни ночи! Ты, кто кроме вьючных ослиц и блудливых коз с бубенцами держал в стиснутой пятерне горячие от пота космы женщины, кто, запрокинув ее лицо, заглядывал в зев и видел, как во мраке колотится о ребра ее счастливая печень, кто, прежде чем в горло вогнать крик, вспоминал в совокупности всю мудрость своего племени, чьи мужи славны копьем, а девы щитом знамениты. Ты не одобришь хана Ишпака. Но ты одобришь ее, которая, «сложеньем раззадоря, ворота бешенства открыла перед ним». Ишпака, не терявшийся в битвах, шагнул за ней. Напрасно, могучий. Ибо за первым шагом последовал второй. Остановись, герой. Пока не поздно. Но было поздно — сделан третий шаг. Шестой! Седьмой! Четвертый! А восьмой был шагом самым первым, говорят. …Кто видел осла, идущего под гору? Таких нет среди нас. Ибо у истинного мужа всегда перед глазами табуны аргамаков. Идущих широким махом, стучащих копытами — разом, о, только бы выдержал разум!.. Видений позорных этих позорнее нет на свете. Он шел семенящим шагом, не шел, а сучил ногами, теряя колчан и шапку, глазами глядя нагими. Так волк умолял барана отдать ему ярку, злился. Она уходила, и пряный за ней аромат стелился. Кони заплыли жиром, всадник плелся пешком за храмовой проституткой… ОБВИНЕНИЕ Когда враги поднимали на копьях нашего славного предка Сары-Кене, он кричал с той высоты, к нам обращаясь: «Я выше их на высоту копья. Ишкузы, будьте прокляты, как я, не отдавайте семени чужим, не делайте врагов себе подобными». Так завещал нам хан Сары-Кене, Он мог бы жить в плану немало лет, ему в шатер вводили царских дев, чтоб, семя скифское заполучив, мир покорить могли они, чужие. И отвергал их, давший нам обет, кинжал подняв, отсек источник бед. Он пренебрег собой во имя нас. Ишкузов он от разоренья спас. А ты, несчастный хан, готов отдать с мольбами семя наслажденья твари. вернуться

50

А с п а н К а й ы г ы — созвездие Б. Медведицы, букв. «Небесная лодка».

вернуться

51

Я з у — писание. Я з ы к — надпись (о г у з.).

вернуться

52

У р у к — род (о г уз.).

вернуться

53

С е р н а, видимо, то же, что и косуля, кабарга, джейран, газель.

вернуться

54

2 т а л а н т а — около 42 кг. (И ш п.).