Проскурин продолжает поиск глубинных корней русского типа и с негодованием взирает на кочующих из сочинения в сочинение слезливых старух и хитроватых мужичков, выдаваемых иными сочинителями и критиками за исконных носителей русского народного характера. Но общественное мнение принимало все за чистую монету и воздавало хвалу их создателям — Распутину, Белову, Можаеву и Залыгину тож. В автобиографической книге «Порог любви» (1985 г.) он писал, что негоже принимать подделку за оригинал, что теперь главный для нас по-прежнему остается вопрос русского характера. Что он есть на самом деле? Уж не в нем ли самом заложена разгадка всех тех особенностей, которые и привели к нынешнему положению, когда и сам этот характер и русский народ стали на одну из острейших граней в своем развитии, и народу на чашу весов пришлось бросить без остатка свои духовные накопления, свою историю, свое будущее?

Вопросы, вопросы, вопросы… Они встают перед художником нескончаемой вереницей. Что же такое — русский характер, и нельзя ли проследить основные его приметы хоть по каким-нибудь отдельным примерам, размышляет он. Разобраться в этом помогает отечественная литература, отразившая неисчерпаемое богатство национальных типов из народа, из самых разных его сословий и слоев. Вместе с тем в тяжкие для народа моменты, в моменты революционные, в периоды вызревания коренных общественных перемен она обращается к героическому, созидательному началу народного типа. Но, продолжает Проскурин, все чаще сталкиваешься с неким дальтонизмом в обрисовке характера, с выпячиванием его негативных, пассивных сторон, с откровенным любованием весьма воинственной «чудачинкой» в нем, отодвигающей и затушевывающей главное, осевое, державное, то, на чем действительно держится мощь и будущее народа. Появилось невероятное количество пьяненьких мужичков с кособочинкой, старичков с мудроватой косноязычинкой, а сверх того разбитных бабенок, безграмотных знахарей, ясновидящих дурачков и т. д. и т. п. Он разоблачал подмену сути природы русского человека, навязывание ему «недоделанности», «недоразвитости», «умственной отсталости», что вело к выводу о «рабской сущности», «рабской психологии» русского народа.

Из личной беседы с писателем.

Жизнь человека нельзя разъять во времени, — это один сплав, пусть обогащенный самыми различными примесями и добавками, и никто, даже самый целеустремленный человек не может прожить, не вобрав в себя противоречий времени. Отметить столетие со дня рождения Леонида Максимовича Леонова в Октябрьском зале Дома Союзов (31 мая 1999 г.), собрались, как обычно, самые рьяные говоруны из писательской братии, не пропускающие ни единой возможности для внедрения себя в общественное сознание. Но в этот же день утром умер Анатолий Степанович Иванов и уже через день предстояли его похороны. О кончине старого друга и товарища я узнал только перед самым леоновским вечером, и у меня было нехорошо на душе — ход жизни тек своим путем, сталкивая рождения и смерти и с этим извечным порядком нельзя было поспорить, — для слепого бега времени безразличны рушившиеся тысячелетние империи, глухое, подспудное соперничество рас и племен, мимолетные человеческие помыслы и страсти. Никто еще не постиг и никогда не постигнет тайну творящего космоса, смысл его леденящей бесконечности, и человеку лишь приходится утешаться верой и фантазией, данными ему провидением взамен неведения смерти у других животных скотов, но и этому, своего рода милосердию, человек обязан прежде всего самому себе, своей природной изворотливости.

— Петр Лукич, у вас есть статья «Живая вода» о творчестве Леонова. По-моему, вы слишком щедро рассыпаете похвалы этому крупному писателю. Его последний роман «Пирамида», между замыслом и публикацией протекло без малого 50 лет, производит противоречивое впечатление.

— Когда-то я писал о творчестве Леонида Леонова статьи в газетах и журналах, ставя его дарование чуть ли не рядом с Шолоховым, но время шло и вносило свои коррективы, и в леоновских романах и его образах и характерах начинали все сильнее проступать авторские конструкции, его некая удаленность от подлинно живой жизни. Все было правдиво и красиво, но безукоризненно и даже изящно выполненная картина со временем начинала отдавать синтетикой, слабые и в самом начале запахи жизни, выветрились и стали неощутимыми, бесцветными и дело уже не мог спасти ни до предела отточенный стиль, ни замысловатые психологические конструкции, ни броские декларативные построения о добре и зле, о любви и смерти.

— Занятно и грустно и в самом себе было наблюдать такую эволюцию, как бы внутреннюю схватку двух начал, двух противоборствующих миров, уравновешивающих друг друга и составляющих одно целое. Да, да, писатель большой, нужный, русский, говоришь ты себе, но тут же какой-то внутренний бес шевельнется в тебе и вкрадчиво спросит: что же здесь от русского и от русскости под ровной, стеклянной поверхностью, почему же ни одно, даже самое горячее сердце не защимит и не вздрогнет на протяжении десятков и сотен монотонных страниц и диалогов, и разве завершение всей жизни этого странного творца «Пирамиды» не его же «Русский лес», всего лишь опрокинутый в зазеркалье вместе с Грацианским, только под иным именем, опрокинутый от беспомощности и страха перед подлинной жизнью с ее кровью, грязью и с ее божественным прозрениями и взлетами, с ее сжигающими страстями и свершениями? Ведь под такую лесную зазеркальную сень, затянутую нейлоновым сумрачным небом не вступит ни одна человеческая душа, там никогда не прозвучит ни детского голоса, ни девичьей песни или оклика, — под нейлоновыми небесами никогда не вырастет съедобного гриба или сладкой ягоды, — там нормальному человеку просто нечего искать.

— Вы правы: «Занятно и грустно»… А возможно и драматично. Кажется, Леониду Максимовичу, всю жизнь что-то мешало быть самим собой, раскованным и искренним. Что было причиной?

— Тут есть над чем подумать. Но вернемся к началу беседы. На юбилейном вечере Леонида Максимовича Леонова выступали профессиональные патриоты, а некоторые по совместительству и глубоко законспирированные либералы. Говорили Феликс Кузнецов, Валерий Ганичев, Валентин Распутин, собравшиеся привычно слушали гладкие, уже много раз обкатанные фразы о России, о подвиге, о служении истине; ораторы старались перещеголять друг друга и особенно в отношении последнего труда Леонида Максимовича «Пирамида» творения, как уже говорилось выше, совершенно непостижимого, в котором была предпринята попытка с начала и до конца осмыслить и объяснить бесконечность и ее природу, что уже само по себе есть чудовищная ересь, вызывающая хаос и распад сознания, — кто может выдержать этот распад на протяжении почти двух тысяч страниц? Но записные ораторы ходили хитрыми кругами, и все было ясно, что они хотят прослыть очень мудрыми и проницательными. Правда, один из выступающих, Юрий Бондарев ограничился простой, хоть и романтической характеристикой самого юбиляра и природы его дарования и оказался в явном выигрыше.

— А хочется воскликнуть, о Господи, и в самом деле чуток и правдив, страшен русский язык! Он мгновенно, едва кто-либо успевает произнести несколько слов, тотчас выявляет своего и чужого, друга и врага, стоит только прислушаться сердцем и вы сами тоже по двум, трем фразам тотчас определите, кто же перед вами в действительности.

И здесь в Октябрьском зале, сразу после первых же казенных слов ведущего, повеяло холодноватой прохладцей, никому здесь по-настоящему не было никакого дела до Леонова, и все говорили только для самих себя. Ни живого слова, ни проблеска оригинальности, все нахватано со стороны, и инородческая скороговорочка Распутина под сибирско-бурятскую народность, лишь еще больше подчеркивало холодную казенную лощеность Ганичева или Кузнецова, их отшлифованный в долгих закулисных интригах ораторский артистизм. Конечно, этого мастерства нельзя было ставить кому бы то ни было в вину, всякий добывает хлеб насущный согласно своей природе и дарованиям, но наблюдать подобное столоверчение тоже тяжело, хотя и приходилось терпеть. И когда Ганичев, ведущий вечера, предложил мне выступить, я отказался. На юбилейном вечере нельзя было высказывать свои мысли о творчестве Леонова, прихлынувшие в последнее время, да и неожиданная как всегда смерть Анатолия Иванова, о чем перед началом вечера сообщил в начале вечера Ганичев, придавила душу.