Фактор биографии тут играет большое значение. Например, то, что главным героем трилогии («Судьба», «Имя твое», «Отречение») стал Захар Дерюгин — потомственный земледелец, во многом объясняются тем, что художник сам вышел из крестьян и, естественно, ему было легче проникать в душу героя, которого чувствовал, знал, любил. Но его — интерес к Дерюгину совпал с задачей большого исторического масштаба, а именно: стремление на судьбе простого мужика показать плоды революционных преобразований, нравственное раскрепощение народа, его путь от полного бесправия к хозяину страны. И он это сделал. «Я, — скажет автор, — пытался понять, что же произошло именно с самым простым человеком, каким новым социальным содержанием он наполнился…»

Но деревня связана с передовой частью трудового народа — рабочим классом. Эта связь вызвала к жизни буйные побеги социально-нравственных отношений между рабочим и землепашцем, она подводила черту под их прежними отношениями, несвободными от взаимного недоверия и отчужденности. Рабочий класс рос и мужал в ходе притока различных социальных групп и, в частности, самой многочисленной и жизнеспособной — трудового крестьянства, хотя эта был трудный, трагический, а в историческом плане — болезненный процесс. Художник не уходит от сложности и драматизма действительности. Картины строительства завода оборонного значения поражают суровым реализмом. В невероятно тяжелых условиях трудятся здесь рабочие разных поколений, перенося голод и холод. Но не теряют они надежды и человеческой доброты: когда вспыхнула и начала разрастаться борьба испанского народа против фашизма, рабочие отдают свой заработок в фонд помощи испанским борцам за свободу. Все они сродни Захару Дерюгину, который во время тяжелых боев под Смоленском убеждается, что «против разгоревшегося в ненависти сердца народа не может устоять никакая сила». В романе показано, в частности, члены женской строительной бригады, у которых были дети и на всех имелась всего лишь одна праздничная юбка

Народ и вышедшие из него коммунисты, отстаивающие социальную справедливость и высокие гуманистические идеи, предстоят в романе в сплоченном единстве. В этом плане интересен образ Константина Петрова. На его долю выпал нелегкий жребий: подпольная работа, первые годы восстановления разрушенного хозяйства молодой республики, затем крупный государственный деятель. И всегда был честен и прям: никогда гражданское и личное мужество не вступали в противоречие с его действиями, даже если это раздражало и вызывало неприязнь того, кто занимал особое положение в партии и государстве — И. В. Сталину. Тут вспоминается разговор со Сталиным, полный внутренней полемики и чреватый для него самым неожиданным поворотом. «Мне кажется, мы ориентируем массы не всегда точно, нельзя не учитывать иные, непрерывно действующие категории, — сказал Петров. — Я часто думаю об этом. И кроме того, нам в удел достался народ с великой духовной культурой, и здесь, в конце концов, проявятся смысл и цель революции, и здесь революция обязана будет выдержать истинную проверку». — «Она ее выдержит, — воспринял как скрытый вызов Сталин. — Была великая духовная культура для избранных с этим я согласен. А народ? Именно революция обязана дать и даст многомиллионным массам культуру, осознание человеческого достоинства. Именно коммунист не имеет права отрываться от реального положения вещей, это смертельно. Что, вы со мной в чем-то не согласны?» Революция, ответил Петров, явилась величайшим актом освобождения человека от эксплуатации и классового насилия, она открыла невиданные доселе возможности для его всестороннего развития. Стало быть, при решении важных государственных вопросов необходимо всегда помнить о людях, их правах и потребностях, не следует забывать о человеческой стороне любого дела.

Эти принципы противоречат мнению Сталина, который уже выработал себе привычку смотреть на многие проблемы с точки зрения абстрактной, общетеоретической, далеко не всегда учитывающей человеческий фактор. Здесь мы становимся свидетелями столкновения разных подходов к важным явлениям государственной жизни. Имеется в виду их спор, о путях строительства нового уклада крестьянства и отношения к зажиточной прослойке в селе — кулаках. Разумеется, было бы наивно и ошибочно видеть здесь столкновение двух идеологических взглядов на кулачество как класс. И для Петрова, и для Сталина не был проблематичным вопрос ликвидации кулачества как последнего оплота эксплуататорского режима в стране. Он был исторической закономерностью и не нуждался в пересмотре.

Гораздо важнее другое. Суть о переустройстве деревни шире, принципиальнее — в его подтексте чувствуется острая социально-нравственная коллизия, поскольку, он касается как психологических разностей двух типов руководителей, все больше разделяемых пропастью нравственной несовместимости, так и важнейших принципов строительства социализма, в целом, а не только преобразований крестьянской жизни. (К этому вопросу мы вернемся при рассмотрении двух последующих романов трилогии. «Имя твое» и «Отречение».

Здесь же отметим, что мир образов, встающих со страниц «Судьбы», далек от одномерности, он глубок, трагичен, нравственно и психологически подвижен. При этом художник постоянно возвращается к главной, скажем так, доминирующей идее, а именно: раскрытию «корневой системы» бытия — вечно обновляющейся судьбе народа с ее пафосом созидания, мудрой добротой и неиссякаемой жаждой жизни.

Именно народ изображен в произведении как могучая движущая сила истории…

В письме одному из своих корреспондентов автор так объясняет идею «Судьбы»: «Народ, творящий историю, — вот мысль романа, его центральный нерв, вся система образов подчинена именно этому: посильно, методом напластования старался показать героическое начало в характере русского человека. Судьба народа — неразнимаемая историческая цепь с самых древнейших времен и до наших дней, и если в этой цепи пропадает звено, расплачивается будущее и расплачивается довольно сурово… Вульгаризаторская социология часто довольно часто начисто перечеркивает целые эпохи, тем самым выбивает из фундамента, на котором зиждется и настоящее и будущее: только литература с ее объективным (имеется в виду литература настоящая) видением и исследованием исторического процесса через личность способна защитить исторические и подлинно нравственные достижения народа. В «Судьбе» я пытался проникнуть к историческим истокам героического начала русского человека и тем самым как бы вторгнуться в природу человека вообще именно с этого, почти забытого литературой направления…»

И по мере того, как раздвигаются временные и пространственные рамки повествования, по мере развертывания исторических событий — все более искусным и строгим в показе типических характеров становится мастерство писателя и все отчетливее и резче звучит выстраданное им ощущение новых общественных катаклизмов.

Ставя в центр повествования народный характер, художник как бы, увеличивает масштаб происходящих событий, глубину времени, спроецированных на философию истории. Отсюда роль и значение памяти, как одной из духовных первооснов сознания народа, объединяющей людей, создающей особую атмосферу сплоченности, деятельного единого порыва.

Память как бы протягивает нити даже к ушедшим в мир иной, обостряя в живущих чувство долга. Вообще, смерть никогда не притупляет в проскуринских героях любви к жизни и ее побеждающему началу. Перед светом жизни она, смерть, отступает в тень, сливается с мраком. Вот мудрая и многострадальная Ефросинья Дерюгина — по силе художественного исполнения сравнима, пожалуй, с Ильиничной из «Тихого Дона» — приходит к могиле бабки Авдотьи просевшему бугорку земли с деревянным покосившимся крестом в изголовье. Припав грудью к земле, обхватив ее руками и как бы «чувствуя изнутри этой землей, привычное, родное тепло, молча, без всяких причитаний заплакала: эта могила, по-осеннему сыро пахнувшая и поникшей на зиму травой, была она сама, Ефросинья, и это просторное летящее осеннее небо — тоже была она, как и это нерасторжимое родное тепло, окружавшее ее со всех сторон и шедшее от пологого просевшего холмика земли. Где-то далеко-далеко был Захар, ее Захар, несмотря ни на что, и вообще была жизнь, и нужно было жить дальше». Здесь снова появляется драгоценная черта человеческой сродственности, характерная историческому народному сознанию.