В Москве среди здравомыслящих людей, кои встречаются все реже, можно услышать: «Дрянь и болван этот Попцов, посмотрите только, во что он превратил радио и телевидение — пакость одна». «А я не согласен, — сказал помедлив Эрудит. — Мне жаль его — он несчастный человек, заблудившийся в лабиринтах кривых политических зеркал… Право, жаль!»

— Понимаю, многим эта жалость может показаться моей слабостью, неким проявлением комплекса непротивления (ударят по левой щеке, подставь правую). Не спорю, возможно, все так и есть: но мне уже поздно менять свои взгляды. Хотя жестокость и ложь сильно бьют по человеческому достоинству людей самых разных воззрений.

Не будем лукавить, в книге «царского» хроникера иногда встречаются весьма любопытные вещи, толкающие на размышления. Правда, то, о чем он сообщает, хорошо известно московской публике. И все же, случается он говорит о предметах и событиях, вполне правдоподобных при всех их видимой нелепости. Таков рассказ об одной чуть не оборвавшейся карьере.

Но послушаем «царского» хроникера: «Феликс Кузнецов, в то время возглавлявший писательскую организацию Москвы, делал очередной политический вираж, сверяя свой курс с новым политическим руководством. Он хорошо ладил с предшественником Ельцины, Гришиным. Настолько хорошо, что, когда после смерти Сергея Наровчатова ему предложили возглавить журнал «Новый мир», Гришин его не отпустил, сказав, что-то партийно-пафосное сначала о значимости Москвы в общесоюзной жизни, затем о значимости Кузнецова в жизни общественной и литературной, умеющего сохранить зыбкое согласие в непростом писательском мире».

Но тут произошла осечка, вспоминает Попцов. «На двух партийных пленумах Кузнецов выступил с прямо противоположными взглядами. Это дало повод Ельцину при встрече с Кузнецовым обвинить его в двурушничестве и политической корысти. Кузнецов, дипломат и хитрец, двурушничество отрицал. Расстались, по его словам, почти дружелюбно, однако на будущее каких-либо уважительных отношений не получилось, не сложились.

— Мы с Кузнецовым в ту пору были дружны, и я переживал эту его неудачу. Честно говоря, ему было непросто: пик его авторитета в организации уже прошел, он искал возможности почетно, без скандала уйти на новое значимое дело. Эту услугу ему оказал Александр Яковлев, в то время член Политбюро, сделав его членом-корреспондентом Академии наук и директором Института мировой литературы».

Экая невидаль в наше время, когда предательство и двуличие возведены чуть ли не в ранг государственной политики и нравственной нормы. Ну был достопочтенный Феликс Феодосиевич на коротком поводке у Яковлева, а теперь еще и у Солженицына и Черномырдина. Ведь это так естественно.

— Бают, ваш ученый коллега планирует выпустить в свет бессмертные изречения Черномырдина о «Тихом Доне».

— Опять Кальсонкин шалит, — определил по голосу Председатель автора реплики.

— Влияние магнитных бурь, — спокойно отреагировал Эрудит и продолжал:

— Еще Платон утверждал, что подобное льнет к подобному… Понимает ли Попцов, что для масштабно воспринимающей мир, а равно и крупно мыслящей фигуры, главное — это творческие открытия, обогащающие человечество?

Отпив глоток чаю, Эрудит продолжал свою речь.

— Самая яркая личность в «Хронике», разумеется, после Попцова и Ельцина — это Михаил Полторанин («страшный человек» — И. Силаев). Если верить автору, Полторанин интеллектуал первой пробы, блюститель высокой нравственности и, конечно же, если не отец, то уж точно — флагман нынешней либеральной интеллигенции. Словом, гигант демократии, — заключил Эрудит. Не буду обсуждать сей предмет. Замечу только, что его парафраза: «Умри, Олег, лучше не напишешь!», после прочтения «Хроники», изобличает в нем недюжинный талант мыслителя.

То там, то здесь разумеется, вопреки его воле, — Эрудит указал на лежащий перед ним толстый фолиант, — проскальзывают весьма ценные факты, свидетельства и признания, характеризующие антирусскую сущность нынешнего режима, а равно тщеславие, корыстолюбие, властолюбие и безмыслие обслуживающего этот режим персонала. Словом, шахрай (на украинском языке это слово означает — мошенник, жулик, плут) сидит на шахрае и шахраем погоняет. «Их воззрения, — пытается автор доказать историческую закономерность появления «новых русских», — сформировались в период застоя, когда чистота помыслов уже не числилась как достоинство, скорее анахронизмом. Они грамотны, холодны, рациональны и циничны». Именно такие люди, по мнению Попцова, достойны быть хозяевами жизни.

— Критиковать может и дурак, — глубокомысленно изрек Господин Главнокомандующий, прервав выступление Эрудита. Он входил в роль, но как-то вяло, скучно. — А ты сделай, а потом сядь и напиши. Слабо! Вот, к примеру, — я устаю при исполнении до чертиков, пальцем не пошевельну. Думаю, все, баста! А тут Бурбулис (я убрал его к чертовой матери, признаться, давно испытывал дискомфорт из-за его постной физиономии, с новым указом или документом, мол, подпиши, наложи резолюцию — и смотрит своим холодным немигающим взглядом, как у Змея Горыныча. Шта?! Собираю всю свою волю в кулак (крутит кулаком, явно любуясь им) и накладываю… Этот ушел, вкатывается Шахрай со своими, как пишет ваш Попцов, усами, эмоциональной предвзятостью и карьерным мышлением, и тоже — подпиши, наложи… Накладываю, понимаешь, в сотый, тысячный раз. Так стервецы и Указ 1400 подсунули, а сами в кусты… Но не об этом хочу сказать. Дома расслабишься, стакан-другой нарзанчика приголубишь и начинаешь чувствовать эдакое шевеление творческой мысли. А тут еще внутренний шопот: надо бы, дескать, оставить что-нибудь и для вечности, книжонку какую тиснуть… Я понимаю Попцова… Не успеешь подумать, а акулы пера тут как тут, глядишь, вскорости красуется фамилия на пухлом томе о каковом до этого я слухом и духом не знал. Шустрые ребята… Потом, правда, начинается потеха: критика, придирки, обвинения… Один даже в суд подал на меня — вот уже как год… А почему не трогают этого краснобая и горе-сочинителя, ну, этого, как его (а, черт, забыл!)… Горбача меченого, да Горбачева?.. А мне, понимаешь, повестку в суд. Несправедливо…

— Тоже мне, «инженер человеческих душ» объявился, — с нескрываемой иронией произнес Эрудит. — Наложил, наложил… А когда будешь выгребать?

Господин Главнокомандующий пропустил поначалу мимо ушей реплику. Казалось, его мозг был поглощен проблемой опохмелки, и он уже ни на что не реагировал. Вдруг он приподнялся на своем верстаке — бронетехники и, сверкнув глазами, прорычал:

— Выгребать!.. Я вам такого человечка в президенты готовлю, что вы будете за раба божьего Ельцина, как за благодетеля, ставить свечи в церквах. Шта?!

Эрудит пристально посмотрел в его сторону и грустно усмехнулся

— Мне осталось вкратце остановиться на фигуре «царя Бориса» — как он изображен в «Хронике». Надо сказать, здесь талант Попцова проявился во всем своем блеске, то есть двойственности и изощренном (не хочу говорить иезуитском) лицемерии. С одной стороны — и это для него естественно, он горячо поддерживает и оправдывает все разрушительные и кровавые действия «главного демократа», а с другой — настойчиво подчеркивает, что «Ельцин очень русский» (крупные черты лица, сумрачное выражение, невоздержанность, хитрость, подозрительность, скандальные истории личного свойства и т. д. все, мол, как у русских). Подобная двойственность к обожаемому герою, разумеется, выражает двойственность натуры сочинителя, мешкотность мышления, раздвоенность обыденного сознания, которыми руководствуется Попцов в своей жизни. Однако не это главное. Тут просматривается более широкий замысел: поставить знак равенства между частным лицом и народом и таким образом навязать недостатки и пороки данной конкретной личности всем русским. Улавливаете? Полторанин по достоинству оценил сей хитроумный замысел, когда, размахивая рукой, как лопатой, возопил: «Умри, Олег, лучше не напишешь!» Между тем автор умеет кое-что получше делать, чем это представляется многим и тому же, в общем, простодушному Полторанину. Вот ведь что он пишет: «Нельзя от демократии отгородиться национальными традициями, хотя бы уже потому, что состояние демократии внетерриториальное. Это всегда отношение целого к части, когда внепредельным является все-таки демократия».