Впрочем, это уже и не литература, а некие идеологические постулаты, выраженные слишком прямолинейно. Тут язык искусства уступил место политическим декларациям. В связи с этим позволим себе немного раздвинуть рамки данной темы. Какая примечательная особенность поражает читателя в произведениях великих писателей Древнего мира и эпохи Возрождения, классиков XIX века либо талантливых авторов современности? Меняющееся лицо бытия и времени, на которых лежит печать политики. Чаще всего политика искусство перемешиваются друг с другом. Именно потому идейная борьба в художественной сфере не может не отражать политического климата в обществе, а равно состояния сил, борющихся за торжество тех или иных социально-экономических тенденций, то есть за власть.

Достаточно мельком взглянуть на историю искусств, чтобы лишний раз убедиться в этом. Нынешнее время показывает, что решительным политическим противостояниям обычно предшествует известная «культурная оппозиция», толкущаяся в предбаннике большой политики. И что же? На этот вопрос впечатляюще отвечает Станислав Говорухин. Он рисует такую картинку: после V съезда Союза кинематографистов, когда власть в кино захватила команда Климова, «постепенно люди съели сами себя, опустились, растворились… Все устроились. После V съезда кто-то сказал: «Вперед!» — и я тоже побежал. Побежал, отказался от многого. Бегу, смотрю — а тех, кто кричал, уже нет». Бежал, значит бежал «Вперед!» наш автор и бац — оказался у пустого корыта: «Возвращаюсь назад, а они все устроились. Один — в совместном предприятии, — другой — в совместной постановке. У одного квартира в Лос-Анджелесе, у другого — в Париже. До такого — безумства! — старый секретариат не доходил»6. Безумство ли это? Скорее — главная цель («побежали», «растворились», «устроились»), уровень, идеал жаждущих власти, теплого местечка и распрекрасной заграницы. Что им искусство!

Бывают периоды, иногда затяжные, когда в писательских репутациях художество едва ли принимается в расчет, хотя идеологические схватки в литературе проходят чаще всего в форме эстетических споров, поисков правды, отстаивания истины. Разве не таковы по преимуществу лозунги современных группировок? Посмотреть — так сплошь борцы за прогресс и истину, все, как один, неподкупные, народолюбцы и правдолюбцы. При чем каждое из этих направлений понимает правду по-своему, а стало быть, утверждает и отстаивает свою правду… Разумеется, в повести «Все течет» Гроссман тоже отстаивает свою правду — и это вполне естественно. Вот она, его правда: «…русская душа тысячелетняя раба… развитие России оплодотворилась ростом рабства… где же пора русской свободной, человеческой душе? А может, и не будет ее, никогда не настанет… Пора понять отгадчикам России, что одно лишь тысячелетнее рабство создало мистику русской души…» и т. д. Откровенно русофобская эта «правда». Когда читаешь такие «откровения», начинаешь размышлять о человеческом беспамятстве, злобе и суетности мира сего — да мало ли куда занесет тебя оскорбленная мысль. Зачем и кому выгодна вся эта грубая неправда, стремление противопоставлять нации друг другу, унижающее и тех, о ком написано, и самого сочинителя?

Изрядно наследившие на литературной и общественной ниве, нынешние литературные либералы снова изворачиваются и лгут. Будучи уличенными в политическом блуде, они лицемерно хнычут: «… Я, принужденный к послушанию, в унисон с другими подписывал угодные властям письма…», «Новая власть не оценила нас по достоинству»; «Нас не понимают…» Полноте!

Кто поверит, будто эти неистовые деятели, до макушки засыпанные орденами, премиями, должностями и прочими атрибутами «сладкой жизни», «принуждены к послушанию»? Как и ранее, они все так же в «унисон с другими» подписывают письма, оплевывают Россию и ее культуру, взамен получая от нынешнего режима деньги, депутатские мандаты и престижные должности. Фанаберия, цинизм и лицемерие — вот качества, делающие их удобными для власть предержащих. Они и ныне правят бал и в литературной жизни, порождая серость, скуку и творческую бесперспективность.

К началу XXI столетия уже ни у кого не осталось сомнений, что противостояние литературных группировок достигло своего апогея. Теперь с полным правом можно утверждать, что они не совпадают по главным идейным, эстетическим и художественным принципам.

Современная русская литература на перепутье. Куда устремит она свой бег: к великой и спасательной истине, вдохновляясь любовью «к родному пепелищу», как завещали титаны отечественной культуры? Или соблазнится холодным блеском «общечеловеческих ценностей», презрев свое национальное достоинство? А может быть, дрогнет под прицельным огнем недобрых разрушительных сил?

2. «Венерические фантазии» беллетриста

30 сентября 1996 года, где-то около 10 часов вечера я — российский негоциант конца XX века — возвращался с вечеринки. Отмечали то ли чей-то юбилей, то ли крупную финансовую сделку — всего не упомнишь. Людей было сравнительно немного, зато влиятельных, именитых и прочих тузов — хоть отбавляй. Пили, ели, веселились. У меня появилось желание окунуться в обыденную московскую жизнь, и я откланялся. На прощанье случившийся здесь сочинитель (о нем речь впереди) сунул какой-то кирпичеподобный пакет и дурашливо прокричал перед тем, как захлопнуть за мной дверь: «Иди в этот трижды безумный мир!» Кто знал, что эта полупьяная шутка через несколько часов обернется для меня явью? На улице меня, как говорится, развезло, и я очнулся в… частной психиатрической клинике.

— Проснулся-таки, — воскликнул высокий мужчина в белом халате и больших очках в коричневой роговой оправе. — Двое суток действовал мой препарат. Успокойтесь, с вами все в порядке. Вы у нас долго не задержитесь.

— Как я попал сюда?

— Увы и ах! Во-первых, у нас сейчас карантин, поэтому ни сюда, ни отсюда «нет хода никому», как поется в старом романсе. Во-вторых, я должен закончить свой эксперимент, а в-третьих, при вас не обнаружено ни документов, ни денег, кроме этого, — и он протянул мне увесистую книгу: Олег Попцов. «Хроника времен «царя Бориса»». — А знаете, пока вы отсыпались, мы закупили 10 экземпляров и в темпе подготовили спектакль-диспут. Блестящая идея, не правда ли? Это поможет снять, так сказать, нервозную напряженность среди моих пациентов. Да, я не представился — главврач этого лечебного заведения, — и он назвал свою фамилию, довольно известную в среде ученых-медиков.

— Какой спектакль-дискуссия? Попцов, как теперь говорят, «акула пера», находящийся у самого подножия сиятельных вершин, даже в некотором роде писатель-мыслитель. Идеолог, прости Господи. А вы толкуете о потешном спектакле. Ваши подопечные, конечно, — и я покрутил пальцем у виска.

— Э-э, голубчик, — улыбнулся доктор, — завтра вы увидите, что это за люди. Классику надо читать: «И в небе, и в земле сокрыто больше, чем снится вашей мудрости, Горацио». Поясняю: Шекспир. «Гамлет». Кстати, в вашем кармане обнаружен клочок стенографической записи.

— Да, я закончил курсы, практиковал.

— Отлично, — обрадовался мой собеседник. — Это выход из сложной ситуации: вы будете сидеть рядом со мной и вести стенограмму. И, ради Бога, не показывайте, что вы здесь случайный человек. Вы — «как все», вы меня поняли? Иначе не избежать беды, тут свои законы и не жалуют «инородных тел», как говорит мой друг Эрудит.

После этого доктор плотно притворил за собой дверь, повернул ключ и я остался наедине со своими горькими размышлениями.

I

Об удивительных вещах, которые довелось узнать негоцианту, и неслыханно дерзком поступке Кальсонкина.

На следующий день произошло событие, ради которого и начат этот рассказ.

Когда большой зал с возвышением в углу и трибуной был забит до отказа, Председатель (главврач) объявил начало спектакля-диспута. Вначале приступили к процедурным вопросам. Придирчиво обсуждали каждую кандидатуру оратора-артиста, дотошно уточняли очередность выступавших, вникали в тонкости регламента. Особенно ожесточенные споры развернулись вокруг роли и места во всем этом действе «выдающейся фигуры Б. Н. Ельцына», как совершенно справедливо заметил крупный деятель партии любителей пива. Не в пример разнузданной демократической прессе и козням непримиримой оппозиции, собравшиеся ни за что не хотели всуе употреблять святое имя «всенародно избранного». Законопослушие есть законопослушие, где бы ты ни находился на балу или в сумасшедшем доме. С другой стороны, участники спектакля-диспута ни на йоту не хотели отступать от исторической правды. Как тут быть? К решению о постоянном присутствии любимого президента специально подобранный по внешней фактуре больничный дворник (он горделиво восседал на задрапированном под танк столярном верстаке) пришли без особых прений. А как обращаться к нему в случае надобности, как обозначить в афише? Выручил Эрудит.