Гражданская война в литературе? Вопрос этот тревожно прозвучал в марте 1989 года и с той поры все отчетливее осознается нашей литературой как следствие ее критического состояния. К концу восьмидесятых он уже отражал действительное положение литературного процесса.
Проблема гражданской войны в литературе стала признанной реальностью, когда вслед за политическими акциями «Апреля» со страниц многих печатных органов на современника обрушилась лавина откровенно тенденциозных заявлений, коллективных писем и требований в связи с публикациями журнала «Октябрь». Особенно преуспел в этом деле главный редактор издания Анатолий Ананьев. В обличительных посланиях, направленных в газеты и журналы, в секретариат Союза писателей СССР и РСФСР, он неожиданно явил миру некоторые редкостные, а равно хитроумные стороны своего дарования, приносящие, как он полагает, великую пользу государству и отечественной беллетристике.
И все-таки, если бы подобные сочинения вышли из-под пера какого-нибудь рядового члена Союза писателей, а не главного редактора столичного журнала, вряд ли стоило начинать этот разговор. К чему, да и зачем? Ныне пишут, вещают по телевизору, митингуют все, кого фортуна отметила своим перстом как «горячего прораба перестройки». Счастливчики! Один из пиитов тиснул довольно-таки проникновенные строки: «Скину штаны, отращу густо шерсть, стану диких баранов есть…» А что — и отрастит, и обнажится до оной срамоты. В стиле времени потому что. Ведь сколько раз в сутки показывают на голубом экране, в кино, на театре и эстраде это самое, правда, без густой шерсти, но в натуральном виде — и ничего! И насчет поедания диких баранов совсем даже неплохо придумано — что-то вроде рацпредложения в духе наиболее напористых экономических пророков наших.
Нет только представьте себе: пишущие в рифму, а вслед за ними все остальные труженики пера — всякие там полуклассики, коих ныне хоть пруд пруди, знаменитые, популярные и опять же лауреаты разные — все переходят на подножный корм, то есть собственноручно ловят, потрошат, жарят и едят исключительно диких баранов. Так это ж экономия съестного провианта в особо крупных размерах, можно сказать, всенародная борьба с дефицитом!
Меж тем предмет нашего разговора иного плана. Строго говоря, речь идет не о поэтических вольностях периферийного пиита, а о хорошо взвешенных и глубоко продуманных сочинениях, подписанных ответственным лицом московского журнала, и, стало быть, о политической, общественной и эстетической позиции, каковую он, как ни крути, выражает.
На первый взгляд могло показаться, что и публикации в «Октябре», и истеричные и экзальтированные выступления в печати его редактора отражают мнение небольшой группы литераторов и добросовестно обслуживающих ее интеллектуалов из славной и, разумеется, неподкупной когорты ученых и критиков… Как вдруг в защиту публикаций «Октября» развернулась мощная кампания: выступил известный своей нетерпимостью к любым проявлениям здравого смысла и порядочности «Апрель»4, а на страницах «Литературной газеты» появилось грозное Заявление исполкома русского (!) советского ПЕН-центра (13 сент. 1989 г.) и прозвучал (30 авг.1989 г.) голос двух депутатов, резко обостривших проблему. В воздухе запахло порохом. Действительно, по оперативности откликов, по энергичному тону заявлений и высказываний стало ясно, что дело это далеко не простое, даже весьма сложное, ибо отражает сильное брожение умов не только в бедной изящной словесности нашей.
Однако не будем забегать вперед. Вслушаемся в то, что говорит Даниил Гранин в самом начале этой истории: «На днях в писательском Доме творчества в Комарово мне с возмущением показали напечатанное в «Литературной России» письмо, где писатель Ананьев и возглавляемый им журнал «Октябрь» обвиняются в русофобии». Далее следует оценка случившемуся: «Разумеется, это их, авторов письма — не писателей, право сообщать в секретариат российского союза о своих подозрениях. И зачем эдакое выносить на страницы органа творческой организации, многим членам которого — не сомневаюсь в этом! — стыдны подобные наветы. Видимо, в расчете, что мы промолчим, сделаем вид, что не заметили» (здесь и далее разрядка в цитированных текстах моя. — Н.Ф.). Кажется, в этом монологе слишком превалирует презрение к инакомыслию. Отчего бы это? Кто знает. Хотя, если в каждом несогласном видеть противника, то другого отношения и быть не может, ведь о противнике следует писать с насмешкой и презрением — или ничего не писать. Но не будем отвлекаться. Читал ли Гранин названное выше письмо или довольствовался тем, что ему «с возмущением показали»? Бог весть. Но то, что беллетрист с порога отмечает все его доводы, квалифицируя как «подозрение» и «наветы», прозрачно намекая на решительные действия (мы (?), мол, не промолчим, не сделаем вид, что не заметили), настраивает на размышления… Особенно если учесть напористое заявление его собеседника (как подчеркнуто в газете, единомышленника) М. Бочарова. «Опять «охота на ведьм», — вскричал он, — опять выискивают очередных (?) «врагов народа»?» Гранинское «мы не промолчим» и бочаровское «опять выискивают» явились своеобразным кличем к открытой конференции — и, опустив забрала, «демократические силы» устремились вперед. Так, 22 сентября 1989 года в «Книжном обозрении» появился материал за 31 подписью, смысл которого: «Не сметь! Мы — сила».
О, это любопытная политическая демонстрация «любителей изящной словесности». А проще — тоска по тем временам «застойного периода», когда малиновый звон ученых регалий, высоких званий и правительственных наград повергал в священный трепет простых советских тружеников, а власти предержащие услужливо выдавали мнение «светочей мысли» за глас истины и, само собой, народа. А глас сей — чего греха таить! — звучал нередко как призыв к расправе с инакомыслящими. Вот и в названном материале — вместо доказательства — угрозы, вместо выяснения истины — навешивание ярлыков и нагромождение политических обвинений. Впрочем, тут нет ничего удивительного, если во главе списка авторов послания в «Книжное обозрение» стоит имя некоего мифического ученого историка Юрия Афанасьева, в быстром темпе изобличившего консервативные силы в лице Президиума Верховного Совета СССР, затем в сильных выражениях заклеймившего низкий уровень новоизбранного депутатского корпуса, наконец призвавшего закрыть «Правду» якобы за ложь и дезинформацию советского общества и заодно реабилитировать Троцкого, Ягоду и Берию.
Надо ли после этого удивляться, что, чувствуя за собой «сильную руку», подписавшие письмо не остановятся перед такой малостью, как подстрекательство к «свободе» (от кого?) коллектива журнала («мы ожидаем поступка от всего коллектива «Октября»»), или грубыми оскорблениями русских художников слова. Вот, к примеру, что они пишут: «…в руководстве СП РСФСР процветают командно-приказные методы, групповая нетерпимость, личные интересы выдаются за общенациональные, общенародные, общепартийные, органы печати насильственно превращаются в рупоры черносотенных «идей»… хотят присвоить себе монополию на русский патриотизм». Доказательства? Их нет. А ведь подписано сие академиками, народными депутатами, людьми, принадлежащими к ученому сословию и, так сказать, художественной элите. Есть среди них даже «Главный Интеллигент страны» (потрясающее изобретение демократов) академик-филолог Дмитрий Лихачев. Оторопь берет, в глазах рябит при созерцании имен титулованных особ. И все-таки, если вести разговор начистоту о нравственных недугах общества, следует начинать его с них — академиков, режиссеров театров и литераторов. За что получили звания и должности? В какое время? Честны ли перед народом?
Вот стиль наветов на СП РСФСР, оставляющий нехороший след в душе: народ «упорно уводят на гибельный путь сражений с очередным внутренним врагом, чей образ состряпан монопольщиками патриотизма, радеющими о каких-либо угодно интересах, кроме народных» и т. д.