— Все чаще просыпаюсь среди ночи и долго лежу с открытыми глазами, перебирая в памяти прошлое… Время и жизнь моя незаметно ушли. Протекли, как песок сквозь пальцы… Дай Бог, сохранить хотя бы оттенок постоянства… А как начиналось? Все складывалось удачно, даже очень удачно: уцелел на войне, быстро завоевал признание как писатель, редактировал журнал и газету, секретарь Союза писателей СССР… Рано был замечен и обласкан высоким вниманием! О, в жизни писателя много значит высокое внимание… Отсюда проистекало все остальное: награды, премии, многократные издания и прочий почет, словом, я благоденствовал… парил в благоухающих облаках успеха. Легко и бездумно смотрел на мир, на людей, даже на свое призвание. Действительность казалась мне прекрасной и удивительной.

Он долго молчал, глядя в вечернюю пустоту открытого окна.

— А было ли природное дарование?.. Бог не обидел! Некоторые вещи зрелого периода, надеюсь, не посрамили отечественную словесность. Но я слишком рано поддался соблазнам сытой жизни, усыпляющему шелесту денежных купюр, хмельному чувству славы. Стыдно признаться, стал заносчив, увлекся пустыми забавами, перестал трудиться, как прежде… И мой талант начал мельчать, пошел на убыль, короче — я утратил способность переживать события жизни и притупилось мое ощущение реальных процессов, полных противоречий и человеческих страстей. Да… предал я искусство… Непростительно запоздалое прозрение для писателя, не правда ли?.. У меня хотя на это признание хватило мужества… Одно утешение: я никогда не скрывал и не менял — в зависимости от колебаний политического барометра (мне всегда был ненавистен сервилизм) — своих убеждений, и не покупал популярность ценой предательства высоких идеалов, подобно иным ныне преуспевающим сочинителям. Я всегда презирал и презираю нашу заносчивую творческую интеллигенцию за ее невежество, эготизм и предательство общенациональных интересов… И все же не хочется думать, что смутное время девяностых — это апофеоз безмыслия и моральная деградация общества. Увы, слишком многие служители пера, простите, братья по цеху, так или иначе причастны к тому, что происходит с Россией. Очень многие. И я в том числе, со своим страхом перед неизбежностью и нынешней растерянностью, если смотреть в глаза Правде… Знаете, что больше всего меня беспокоит? Молодежь — наша смена. Мы, старики, слишком заняты собой, чтобы заботиться об идущих вслед за нами. Смотрите, вокруг буйствует пустоцвет… Сочиняющих много, слишком много… Но где по-настоящему талантливые, глубоко мыслящие, широко образованные, наконец?..

Я молчал, потрясенный нещадящей правдой этого талантливого человека. Меж тем он продолжал:

— Все разлагается в отравленной атмосфере переоценки ценностей, в суете, в ядовитом дыхании литературных распрей, помешательств и амбиций… И начинает приобретать трагикомический характер. Возьмите хотя бы вошедшие в моду презентации. Бедный автор ищет спонсора (финансирующего) оного предприятия, клянчит, унижается, выпрашивает… Рады повидаться друг с другом, поговорить, излить свою душу, братья-писатели унылой гурьбой валят в означенный час и место, где в горько-веселом хмельном кураже воздвигают друг другу нерукотворные памятники прижизненно, — он вздохнул и задумался. — А что им остается делать, униженным, а главное, безвольным в большинстве своем?.. В такой ситуации даже великолепный во всех прочих отношениях нынешний председатель Союза писателей, непревзойденный правдолюб и одареннейший словоблуд, коему нет равных, может утратить пафосный пыл свой. Заблудившись между папертью и Комсомольским проспектом, он не ведает, куда вести писательское воинство — вперед или назад. А о чем он думает, никто не знает… Кстати, о критике. Напрасно сегодня иные сочинители с пафосным пренебрежением, граничащим с презрением, судят о ней. Невинные цветы невежества! Без критики литература не осознает себя, как красавица без зеркала. Писатели точно таковы, каковы бывают и критики — те и другие рождаются одним и тем же обществом. Это общеизвестно.

— Вообще творческий процесс протекает в русле усвоения ценностей прошлого. Даже наиболее талантливые оказались всего лишь прилежными учениками ранее освоенного художественного пространства… Сегодня много говорят о переоценке духовных ценностей, о новом взгляде на классику, об историзме, долженствующем расставить все по своим местам. А что история? История неисчерпаемый арсенал мудрости, опыта, трагических зарубок на памяти человечества. Но она по сути не в состоянии решить ни одной проблемы современности. Их, т. е. проблемы, нужды, жизненно важное и т. д. и т. п., приходится решать нам самим в данных условиях. В новой ситуации поколения сами устраивают свою судьбу — в этом практически не поможет им история, уроки коей надо учитывать со всей ответственностью. Видимо, так обстоит дело и с произведениями, пришедшими к нам из недавнего прошлого, где по каким-либо причинам им не было дано пробиться к читателю и проявить себя. Это реальность, которую не следует переоценивать, ставить во главу угла текущего литературного процесса, как это пытались делать в семидесятых девяностых. Как ни были талантливы эти писатели, как глубоко ни понимали и ни чувствовали они свое время, однако это было их время, их жизнь, которая мало чему поможет в нашем невероятно сложном мире. Литературу нельзя отрывать от почвы, ее породившей, как нельзя ее механически переносить в другой мир для того, чтобы судить этот другой мир ее законами…

Он во многом прав, мой собеседник.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

«Человечество, смеясь, расстается со своим прошлым»… Классик слыл мудрецом и любил выражаться в духе библейских пророков, коих нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть. Насчет человечества трудно судить по случаю темноты предмета, а вот обыкновенный человек иначе относится к прошлому, так же, как нация и народ, — чем богаче их опыт и историческое самосознание, тем они жизнеспособнее. И если расстаются со своим прошлым, то скорее с грустью и печалью, чем со смехом.

Что же нового принесло XX столетие? Какие тенденции возобладали в литературе? Вопросы не простые, и от них нельзя уклониться, если мы хотим понять диалектику русской словесности с точки зрения ее исторического развития.

В начале века мастера слова были вынуждены констатировать, что не создано за последние годы никаких новых ценностей, что произошло невероятное обнищание и оглупление русской литературы и т. д. Тем не менее после революции началось ее бурное развитие, что позволило Михаилу Шолохову с гордостью заявить в 1964 году: «По мастерству мы не уступаем, а превосходим многих прославленных мастеров слова Запада…» Но к концу семидесятых заговорили об упадке русской словесности, о ее стремительной беллетризации. У многих писателей под давлением жизни произошло раздвоение личности, усиление эрозии исторического мировоззрения, что, однако, не дает никакого основания поднимать вселенский гвалт о конце литературы, то есть справлять «поминки по советской (читай — русской. — Н. Ф.) литературе», или безапелляционно утверждать, что «наша культура тлеет и смердит», а «литература испорчена политикой, изваляна в нечистотах» и т. д. Это не более как эмоции впечатлительных, легко воспламеняющихся натур.

Дело в том, что отечественная литература, начиная со второй половины XIX века, уже не представляет собой единого целого, сплоченного общими целями и национальными интересами, — это довольно разнородный и во многом весьма противоречивый феномен. С тех пор существуют два резко очерченные направления — русское и русскоязычное — последнее с приматом космополитического начала при явной к нему симпатии и мощной поддержке кремлевских властелинов. Не нужно было чар Цирцеи, чтобы либеральная часть творческой интеллигенции девяностых превратилась в обслуживающий персонал враждебного народу режима. Для этого достаточно было легализовать некоторые потаенные планы перестройщиков-разрушителей, чтобы она открыто заявила о своей ненависти к России. И тем не менее отечественное направление ей так и не удалось удушить или соблазнить капиталистическим «раем». Похоже, что наступает время, когда истинно русские писатели будут наконец определять развитие родной изящной словесности.