Труден путь Мастера к истине. Да, литература — это мышление, а писатель — это мысль, производное от разума и самопознания.

Как бы то ни было, он исполнил свой долг до конца.

Справедливо ли было время и современники к нему? Сложный, архисложный вопрос, на который трудно дать однозначный ответ. А надо, ибо он, быть может, ярче других проливает луч света на состояние духовности и нравственного климата общества, на нравы, наконец. Размышляя о тщете человеческой жизни, о том, что оставляет человек после себя, Мишель Монтень писал: «…не следует считать человека счастливым, — разумея под счастьем спокойствие и удовлетворенность благородного духа, а также твердость и уверенность умеющей управлять собою души, — пока нам не доведется увидеть, как он разыграл последний и, несомненно, наиболее трудный акт той пьесы, которая выпала на его долю. Во всем прочем возможна личина (…) приходится говорить начистоту и показать, наконец, без утайки, что за яства в твоем горшке: «Ибо только тогда, наконец, из глубины души вырываются искренние слова, срывается личина и остается самая сущность» (Лукреций) ".

Последний, как увидим, наиболее трудный акт своей жизни Леонид Максимович «разыграл» с достоинством. Что же мы, нынешние писатели? Талантливый русский прозаик Петр Алешкин, опубликовавший «Пирамиду» и ценнейшие наблюдения за жизнью и творчеством позднего Леонова, описывает сцену, наводящую на ужас: «известный врач, профессор поставил диагноз: рак горла (…) Я ужаснулся, когда впервые приехал к нему в больницу, увидел его отдельную палату. Какая там была грязь! Входная дверь провисла, тащилась по полу и не закрывалась полностью. Кран умывальника в палате тек, и чтобы вода не журчала, не билась о грязный, выщербленный умывальник, к крану привязали обрывок бинта, и по нему беспрерывно бежал ручеек. Мухи, тараканы, грязь. Грязная кровать, грязные занавески, грязные окна. И запах, ужасный запах! Господи, в каких условиях лежит, болеет, угасает великий человек. Увидел меня, потянулся навстречу, попытался подняться. Он стеснялся своего вида, своей беспомощности, был растерян от непривычной, неуютной обстановки. Говорил еще более невнятно, и видно было, как сильно сдал, и все же стал расспрашивать, что нового в стране (…) слава Богу, юбилей свой встретил дома в относительном здравии. Но через некоторое время вновь оказался в больнице, в той же самой палате». (Леонид Леонов в воспоминаниях, дневниках, интервью. М., 1999. С. 605–606).

«Ужасный век, ужасные сердца!»

…И он забыл обо всем, кроме бесконечной дали и искусства.

VII

Русская литература второй половины XX века весьма сложное многоликое явление. Ее представляют и писатели старшего поколения, вместе с талантливой молодежью созидающие культуру социалистической цивилизации. И выросшие авторы в наше время, но не удовлетворенные теми или иными, по их убеждению сторонами советской действительности. Порою сие проявлялось в завуалированной форме, а чаще выливалось в тесные контакты с властью, т. е. теперь известными двуликими носителями буржуазной идеологии. В эти же годы начинает заявлять о себе и молодое поколение, творчество которого все явственнее обнаруживает двойственность, шаткость воззрения на окружающий мир, свидетельствующие об их глубоком внутреннем разладе. Но не замечать это также несправедливо, как умалчивать о сложных периодах в творчестве Твардовского, Шолохова, Леонова и других выдающихся мастеров. Это диалектика развития всего сущего. Девяностые годы — как во все времена господства разрушительных, антинародных режимов — самый мощный удар нанесли по культуре как носителю духа нации. Сильно повреждено несколько слоев ее оболочки, но ядро, к счастью, сохранилось.

Наблюдая за состоянием литературы, все отчетливее осознаешь нависшую над ней угрозу духовного омертвления. Большинство ее героев страдает душевным недугом, в то время как сама душа озябла в пору безвременья. Достаточно полистать нынешние периодические издания, чтобы убедиться, что в них царит вакханалия безмыслия, эстетической дремучести и безвкусия. Могут возразить, мол, время такое — жизнь поганая и беспросветная, вы же не устаете требовать героя и правды — и только правды. Вот вам и правда, чего же вы хотите?! Ратуем за настоящую правду, ответим, за правду, зовущую к свету и надежде, очищающую души, а не растлевающую их. Именно такой правде великое искусство служило всегда, отстаивало ее — писатели сверяют свои творческие замыслы с движением жизни. Их немного, но они есть. И число их будет расти, разумеется, не в таком темпе, как об этом трубят современные литвожди, некогда освоившие разведение цыплят инкубаторским способом, а теперь пытающиеся перевести его на литературный процесс. Поэтому послушать их — так литературу неожиданно заполонили толпы сочинителей, притом «гениальных», «выдающихся», «талантливых», «великих художников слова», т. е. наступило время форсированных талантов.

Как уже отмечалось, поре смуты соответствует усиление растерянности и сомнений, ухода в мир личных переживаний и деградация общественного сознания. Отсюда — колеблющийся как тростник на ветру тип писателя, запутавшийся в сложных процессах жизни и истории. Таким становится он, попадая в зависимость от концепций, навязываемых обществу реакционными силами. Это способствует в одних случаях появлению произведений, в которых под видом отстаивания народных традиций в розовых тонах изображаются реакционно-националистические пережитки и сепаратистские тенденции, а в других — открывается путь фальсификации исторических событий, таких, как Октябрьская революция, Великая Отечественная война, развал СССР и других.

Между тем настоящий писатель, проникая в суть важных общественных процессов, бесстрашно доходит до глубин социальных противоречий, памятуя, что интенсивная политическая жизнь создает питательную почву для творчества, увеличивая силу его воздействия на современников, которые в подавляющем большинстве своем политически ориентированы. Словом, литератор призван быть мужественным не только в интеллектуальном, но и в гражданском плане — ему надлежит проявлять последовательность в отстаивании правды и своих эстетических принципов до конца. Лишь при таком условии он может проникнуть в глубины бытия, в диалектику времени и таким образом наполнить свои сочинения подлинно человеческим содержанием, вложить в них всю силу своего жизнеощущения.

В последние годы на русскую литературу снова обрушился шквал поношений и обвинений во всех бедах, которые терзают страну вот уже сколько столетий. Характерно, что сие исходит из стана мыслителей, причисляющих себя к ее заботникам. Один из первых к этому печатно прибег хмурый вольнодумец и гипотетик. В восьмой книжке «Нового мира» за 1986 год Владимир Солоухин напечатал новые материалы из записной книжки «Камешки на ладони», где вспоминал всякие истории, приключившиеся с ним и его знакомыми литераторами, глубокомысленно вопрошал, ерничал. Многое занимало ум его. И то, например, что «у животных и птиц все же есть одно замечательное преимущество перед людьми: они никогда не делают глупостей», и почему узбеки «из поколения в поколение остаются узбеками?», а не становятся, скажем, немцами, шотландцами, французами; и «скучают ли кошка, собака, лошадь, не говоря уж о диких животных, находясь в одиночестве?» — и множество других «загадок», изобличающих натужное оригинальничанье автора.

Но самый остроумный оживляж — это догадки, внезапные озарения, мудрствования лукавые, касающиеся культурного наследия, национальных святынь, великих имен и произведений — таких, как «Слово о полку Игореве», сочинения Лермонтова, Пушкина, Гоголя.

Поразительные вензеля выделывала гипотетическая мысль Солоухина. Он, например, уверял, что Гоголь «декларативно любил Русь и тысячу раз торопился признаться ей в любви, но нетрудно заметить в богатой духовной жизни Гоголя, в самой сокровенной сути ее некую раздвоенность и — вот именно — болезненность. Что-то все время жгло его изнутри, что-то ему все время мешало, можно сказать, несколько преувеличив, что он жил словно на иголках». О «раздвоенности», о «болезненности» мы уже много раз слышали, а вот насчет того, что писателя «все время жгло изнутри» и «он жил словно на иголках» — это, кажется, «открытие». Но главное ждет нас впереди. «Да и по тексту, с одной стороны, «О Русь, птица-тройка», а с другой — одни хари да рожи. Чего стоят имена русских и малороссийских людей во всех почти произведениях Гоголя. Все эти башмачкины, довгочхуны, товстогубы, пошлепкины, держиморды, люлюковы, уховертовы, яичницы, жевакины, собакевичи, кирдяги, козолупы, бородавки, сквозники-дмухановские… Что стоит описание русского губернского бала и сравнение его с мухами, слетевшимися на сахар, да и многое другое». Однако мухи вкупе с харями да рожами только присказка — сказка впереди: «И вот при очень внимательном и многократном прочтении гоголевских текстов можно вдруг прийти к мысли, что его всю жизнь мучила одна глубокая тайная любовь, его тайна тайн и святая святых — любовь к католической Польше. Происхождение ли здесь причиной (все-таки Яновские как-никак), исторические ли очень сложные связи Польши и Украины — не знаю, но едва ли я ошибаюсь…»