Не менее любопытно и другое. В восьмидесятые-девяностые годы литература по сути отрывается от народной жизни и социальных корней, приобретая эфемерный характер. В то же время растет тяга писателей к пересмотру многих исторических реалий, усиливается желание посетовать на жестокие общественные условия недавнего прошлого, якобы отрицательно сказавшиеся на их творческом развитии, и т. д.

Это совпало с периодом оголтелой и злобной антисталинской истерии, которая своим черным крылом коснулась и романа «Непротивление», как об этом ни неприятно писать. Вспомним его содержание. Закончилась война, фашистская Германия пала, и перед победителями вдруг оказались перекрыты все светлые пути-дороги жизни. Но кто был во главе государства? Сталин. А чьи неоспоримые заслуги в разгроме фашизма? Сталина. Кто взял на себя руководство по восстановлению разрушенного гитлеровцами промышленного комплекса и сельского хозяйства на огромной территории Советского Союза? Опять же Сталин. Стало быть, лично он, Сталин, виновен в том, что герои войны были вынуждены разбойничать, а не восстанавливать порушенную жизнь, учиться, вливаться в трудовой ритм страны и прочее. Писатель прямо не говорит об этом в романе, а в интервью (1994 г.) заявит открытым текстом: «Мой новый роман, который я сейчас заканчиваю, о первых послевоенных годах, когда лучшие ребята, вернувшиеся с войны, нашли себе применение в преступном мире, другого выбора им не предоставила мирная жизнь (…). Много лет я собирался написать об этих ребятах-победителях самой страшной войны в истории человечества. И только в нынешнем «советско-партийном» поражении… я как бы заново увидел жертвенность, принесенную нами солдатами и офицерами — на алтарь нашей победы… «3 Напрасную жертвенность, выходит.

Кстати, тут же писатель поведал и о своих «муках» при издании романа «Выбор». «В советское время, — утверждает Бондарев, — появление такого романа вряд ли было возможно», а так как «столоначальники в России бывали разные», он все-таки увидел свет.

Как говорили античные греки, дьявол прячется в деталях. Подвел дьявол нашего прославленного прозаика и теперь, когда он в очередной раз попытался изящно потрафить текущему моменту. Впрочем, чуткое реагирование на колебания стрелок политического барометра всегда было присуще ему, определяя силу и слабость его дарования.

Как бы то ни было, в произведениях Бондарева отразились некоторые характерные особенности, присущие многим литераторам семидесятых-девяностых годов. С одной стороны, стремление повысить свою идейно-политическую значимость, прочно утвердить себя в общественном мнении, а с другой затаенное горькое чувство внутренней неудовлетворенности своими успехами и видимой миру своей близостью и зависимостью от властей предержащих.

Меж тем расплывчатость идеалов, двойственность взгляда на реальную действительность всегда являются показателем снижения мастерства и кризиса художественного мировоззрения. Так произошло и в нашем случае. Если в ранних произведениях известная внутренняя противоречивость разряжается патриотическим пафосом, в некотором роде героизацией военной поры, то в поздних романах и мгновениях раздвоенность личности, сужение смыслового пространства выступают со всей своей отчетливостью, и, кажется, иногда против воли автора. При этом просматривается нечеткость творческого замысла. Имеется в виду роман «Бермудский треугольник» («Наш современник», 1999, № 11–12).

Предваряя выход в свет бондаревского сочинения, казенная патриотическая пресса изошлась в восторгах. Редакция журнала «Наш современник» пишет. «С радостью сообщаем нашим читателям, что в ближайших номерах мы намерены опубликовать новый роман Юрия Васильевича Бондарева «Бермудский треугольник». Выдающийся писатель-воин, писатель-мыслитель, радетель за судьбу Земли Русской как бы подводит в нем итоги XX века. Без всякого сомнения, новая, остросоциальная, по-солдатски смелая книга всемирно известного мастера прозы вызовет большой читательский интерес среди самых разных слоев русского общества». А газета «Советская Россия» (21 окт. 1999 года) в унисон декларирует: «Бондарев — один из немногих писателей современной России, которым люди по-прежнему верят и от которых ждут честного художественного осмысления того, что произошло за последние годы с нашей страной». Сегодня подобные выспренние слова только вредят честному художнику.

Заслуживает внимания и высказывание Петра Лукича Проскурина: «Считаю блестящим прорывом всей нашей русской прозы в наступающее тысячелетие новый роман «Бермудский треугольник» Юрия Бондарева, вновь доказавшего глубину и психологичность своего письма, непревзойденность стиля» («ЛР», 14. 01. 2000). Сильно выражаются наши таланты и поклонники изящной словесности. Но как трудно соблюсти меру, расточая похвалы по наитию! Словом, и на сей раз дух времени оказался сильнее чутья и вкуса…

Оправдались ли подобные рекламные упования или это очередная попытка гальванизировать миф сервильного толка? Посмотрим.

Начинается роман описанием зверского избиения омоновцами безоружных противников кровавого ельцинского переворота в октябре 1993 года. Но это воспринимается как кратковременная кошмарная явь, эпизод, который не поднялся до события, потрясшего общество. Тем более что он не находит своего продолжения и глубокого осмысления в произведении.

Что, как и почему случилось подобное — вот что жаждал узнать современник от писателя. В романе речь в основном о другом. Автор предпочел уклониться от накаленной добела реальности, от настоящего художественного анализа трагического состояния широких народных масс и Отечества и пошел по проторенной им же тропинке — живописании выставки картин с набившими оскомину несвежими дилетантскими разглагольствованиями об абстракционизме, авангардизме и реализме; ресторанной экзотики, словопрений на абстрактные темы, демонстрации косноязычного остроумия, обыгрывающего, простите, задницу вперемежку с «кривым фиолетовым фаллосом», а временами не совсем трезвого хамства академика… Где уж тут до боли, страданий и отчаяния современников? Хотя, правду сказать, в сочинении много говорится о наркомании, но она подается чуть ли не главным социальным злом в стране… Какими же конкретными делами, реальными общественными действиями, кроме эмоций, чувств и мечтаний заняты, главные герои, да и заняты ли всерьез?

Но прежде чем перейти к роману, обратим внимание на весьма любопытную манеру бондаревского письма. Речь идет о том, что герои-интеллигенты сплошь знаменитости (писатель из «Берега», живописец из «Выбора», кинорежиссер из «Игры», художник и ваятель из «Бермудского треугольника»). Все, кто их окружает, соответственно и относятся к ним — восхищаются, завидуют, терпят их высокомерие и хамство вплоть до рукоприкладства («Игра»), а втихомолку делают им мелкие гадости, словом, подвержены распространенной интеллигентской хвори.

Поразительно другое: читатель, подхваченный этой волной, относится к подобным знаменитостям с таким же пиететом, как и действующие лица романа, совершенно не задумываясь над вопросом: в чем же, собственно, проявилась означенная знаменитость в действии, в своем ремесле, которое вознесло ее над другими? Ответа нет и не будет. Ибо эти образы порождены иллюзией, а посему лишены настоящих жизненных корней. Это искусный прием автора, чрезвычайно тонко чувствующего время и эмоциональный настрой общества, но далекого от насущных проблем общества, как далек от них элитный писатель, каковым считает себя Бондарев. Не отсюда ли его сетования, что «мы почти все (Sic! — Н. Ф.) испытываем горькую боль разочарования в народе» («Слово», 2000, № 4, с. 100).

Вот и герой «Бермудского треугольника» — живописец и ваятель — тоже знаменитость. Присмотримся к нему внимательно. Егор Демидов порою возмущается тем, что «так непотребно обезумела Россия», что «правят ею панельные козероги, стирающие грязное белье в Кремле», в то время как «ленинградский лжеученый Лихачев (…) пускает в русскую культуру отравленные газы, а утверждает, что это «Шанель номер пять»; порою поругивает срамословными выражениями «подурневший народ» и «оттопыренный зад» литературной критики и все такое прочее…