Ну как после этих заявлений носителей сверхчеловеческих добродетелей на страницах «Литературной газеты» (28.2.96) не вспомнить великого Гоголя! Готовясь к достойной встрече ревизора, городничий поминает судебного заседателя: «…Он, конечно, человек сведущий, но от него такой запах, как будто бы он сейчас вышел из винокуренного завода… Я хотел давно об этом сказать вам (судье), но был, не помню, чем-то развлечен. Есть против этого средства, если уже это действительно, как он говорит, у него природный запах: можно посоветовать ему есть лук, или чеснок, или что-нибудь другое. В этом случае может помочь разными медикаментами Христиан Иванович».

На что судья отвечает: «Нет, этого уже невозможно выгнать: он говорит, что в детстве мамка его ушибла, и с тех пор от него отдает немного водкою».

Точно также «уже невозможно выгнать» болезнь нынешней интеллигенции, то бишь буржуазной интеллигенции, возомнившей себя «лучшей частью народа» (Владимир Корнилов).

Нет, что ни говорите, измельчал в большинстве своем теперешний сочинитель, как-то потускнел, заскучал. Не тот масштаб личности, оскудение дарований.

Тому свидетельство литобъединение «Апрель», возникшее (март 1989 г.) на гребне политической неразберихи и состоявшее в основном из диссидентствующих светил. В его ядро входили люди, честолюбивые замыслы которых выходят далеко за рамки их интеллектуальных и творческих возможностей. Тут были сомнительные личности, скрывающиеся за границей, изрядно напакостивший на литературной паперти стихотворец, чье чучело сожгли во дворе Союза писателей, десяток-другой сочинителей средней руки, дюжина графоманов — и ни одного крупного писателя. К прочим следует отнести мужиковствующего публициста, отличающегося буйным, несколько дурашливым нравом да поносной лексикой и художественно неталантливого, не в меру посредственного Анатолия Приставкина, который, естественно, и возглавил эту апрелевскую братию… Разумеется, ее меньше всего интересовали творческие проблемы. Иное было ее заветной целью, а именно: раскол писательской организации, захват при содействии родной власти зданий, Литфонда, журналов, издательств и превращение их в свою вотчину.

Все это проходило на фоне разграбления страны и нагнетания апрелевцами русофобии. «Сидеть на их собраниях, — рассказывает Татьяна Глушкова, страшно: там беснующиеся, потерявшие облик человеческий люди, которые с пеной у рта произносят чудовищные слова ненависти к России и русским». Методы борьбы с инакомыслящими сии «борцы за демократию» избрали соответственно своим убеждениям: все, кто был неугоден апрелевцам, немедленно объявлялись фашистами — и прежде всего русский народ. Вот как это прозвучало в устах члена координационного совета «Апреля» Александра Рекемчука. «В стране, повторяю, в рамках плюрализма идей набирает силу откровенно фашистское движение». А когда в Центральном доме литераторов у одного то ли пьяного, то ли полугениального апрелевца — шут его знает (медицинская комиссия так и не вынесла окончательного определения) ненароком разбили очки, столичная демократически мыслящая творческая интеллигенция (сказывают, сексуальное меньшинство заняло выжидательную позицию!) подняла вселенский ор, объявив Москву чуть ли не повышенной зоной фашизации…

Но не прошло и нескольких месяцев и лопнул «Апрель», как мыльный пузырь, а его члены, как и следовало ожидать, подались в президентские структуры. Снова бес попугал — искушение оказалось сильнее благоразумия: некрофильское желание похоронить инакомыслящих по-прежнему толкает бывших апрелевцев на неблаговидные поступки. Судьба главного закоперщика «Апреля» Приставкина сложилась удачно. Ему пожаловали хлебное место в структурах власти — этот человек, полный вражьей ненависти к русскому народу, возглавляет президентскую комиссию по реабилитации жертв сталинизма. А кто были жертвами-то? Да опять же русские, которых он считает врагами своими… Но часто ему снятся сны о триумфе, почестях и славе великого писателя и он, дрожа от нетерпения, снова и снова перечитывает интервью в латвийской газете «Советская молодежь» от 27 марта 1989 года. Тогда он сетовал на тяжелое бремя известности, обрушившейся на него после публикации серенькой повести «Ночевала тучка золотая». «Настоящая слава у Хемингуэя, Маркеса, Пастернака. У меня же — так себе, популярность, — говорил он, чувствуя, как душа его ликует и поет. — Шум вокруг повести стал для меня серьезной помехой — появилась масса незапланированных отвлечений. Ей-богу, сегодня происходит настоящее покушение на мою свободу, совершается определенное общественное насилие: писатель начинает принадлежать всем, кроме самого себя. О литературе речь уже не идет». Скромно и со вкусом. О, жестокая и неумолимая популярность — пожирателъница времени у жаждущих лаврового венца!

Таковы «герои» и такова общественно-политическая обстановка восьмидесятых-девяностых, в которой окончательно раскрылся истинный облик литераторов, впоследствии охотно поддерживающих все разрушительные и расстрельные действия правящего режима. Нередко впадающий в раж Евг. Евтушенко вскричал, словно прищемили дверью его писательское членство: «Пусть мы продажные, пусть мы оплеванные, все равно мы — легендарные». Браво! Хотя, если хорошенько поразмыслить да отринуть политические и прочие амбиции, — все они достойнейшие люди, сплошь неподкупные правдолюбцы, и не без образования: кто обладает дипломом Литинститута, кто еще какой-нибудь справкой, а один даже прослыл отменным гинекологом в стольном граде Киеве и покушался на пальму первенства в кругу знаменитейших бардов, правда, на гитаре не играл. Теперь — увы! — Виталий Коротич далече — практикует в американских штатах, а по ночам звонит в Москву и разговаривает со своей любимой собакой… А кто еще помнит этого прилизанного, с шулерскими ухватками борзописца? Великая смута породила бесчисленное множество моральных и духовных уродцев.

В принципе суть дела не сводится лишь к злокозненным импульсам этих и им подобных воителей за «демократию и общечеловеческие ценности», как они любят выражаться. Речь идет о социальной природе столь печального явления, о заторможенном сознании литературной среды.

Глава вторая

ЛАБИРИНТ ИЛЛЮЗИЙ

I

Однообразно-зоопарковый пейзаж «демократически мыслящих» сочинителей оживляет комическая в своих претензиях скандально известная фигура Солженицына, или, как уверяет Валентин Распутин, «избранника российского неба и российской земли (…), чьи предостережения и предсказания тридцати-двадцатилетней давности полностью сбылись».

Вообразив себя великим писателем, равного коему нет в русской литературе, со временем Солженицын убедился, что в храм искусства не врываются с ломом в руках, и решил, уповая на авторитарную «образованщину» русских дураков, овладеть высотами Парнаса иными путями, а именно: изданием 20-томного прижизненного академического собрания своих сочинений и учреждением литературной премии имени его же, Солженицына. «Независимая газета» эпически повествует об этом событии, странным образом ничего не сообщая о редкостном писательском даровании этого господина, о толпах вдов и сирот, облагодетельствованных им. Зато мы много узнали о том, как угощали коллег и бомонд Российской АН. Стол мог бы поразить неподготовленного посетителя, но филологическая общественность вполне равнодушно принялась поедать подаваемые креветки, омары, шампиньоновые шляпки, фаршированные морскими гадами, мидии и ракушки и, наконец, сами устрицы. Блаженны ли нищие духом? Для настоящих ценителей словесности прижизненная премия Солженицына носит сугубо частный, крайне индивидуалистический и эпигоно-эстетический характер, хотя демпресса по поводу ее изошлась в восторгах, пишет современный автор. Да и как им не хвалить человека, столько сделавшего для уничтожения подлинной России, ее социальных завоеваний.

Как и следовало ожидать, в стане «самопровозглашенных патриотов» раздались голоса в духе демпрессовских витий. Наиславнейший Зоил всех времен и народов (в миру Владимир Бондаренко), буйствующий на страницах еженедельника «Завтра», узрел в этом поистине забавном и потрясающем своей нелепостью происшествии нечто величественное, историческое, наконец-то достойное его высокого ума и тонкого вкуса. Солженицынская премия, возопил он, как «Дни славянской письменности или выставка Русского музея, помогает закреплять (! — Н. Ф.) нашим соотечественникам идеи национального самосознания, в конечном итоге работает на восстановление (?! — Н. Ф.) национальной России». «а всей этой лицемерной идеализацией скрывается сознание собственной слабости и неполноценности. «Я считаю, — впадает в транс Зоил, — что Солженицынская литературная премия, к счастью для всех нас (Sic! — Н. Ф.), вписывается в борьбу за укрепление национальной культуры», а сверх того, являет собой «площадку для объединения здоровых сил русской культуры», кои, надо полагать, воплощены в названных тут же фамилиях писателей — это Леонид Бородин, Владимир Маканин, Юрий Кублановский.