В плачевном состоянии оказалась музыкальная культура, которую насилует рок. Растет тревога и за судьбу театра: катастрофически снижается профессиональный уровень театральных трупп. И не случайно. Отвергнув идеи большого искусства, унаследованного от XIX века, с его эстетическими и нравственными ценностями, нынешний театр встал на путь пропаганды физиологического натурализма и уступает только кинематографу. По части же духовной — он в глухом загоне. Главная причина скрыта глубоко — она в дефиците самого человека, отмечают искусствоведы, в распаде его цельности, в дегуманизации жизни… Это было начало разрушительного процесса.

И в этот период член Политбюро ЦК КПСС А. Н. Яковлев торжественно заявляет: наступило «счастливое, неповторимо счастливое время»1. Это торжество человека, предвкушающего свой триумф, победу, приближению которой отдано им много энергии и времени: подготовлены надежные люди в государственном и партийном аппарате, ждет сигнала к действию поднаторевшая в зарубежных вояжах и спеццентрах радикальная интеллигенция. Теперь можно и покуражиться. 14 марта 1990 года он безбоязненно бросает в лицо отягощенному безмыслием Верховному Совету СССР: «Мы взялись за ломку тысячелетней российской парадигмы несвободы». Об истинном облике этой «самой гнусной личности в истории России» (А. Зиновьев) мир узнает позже, но уже к концу 80-х начинает проявляться ее суть. В 1989 году в американском издательстве «Либерти» вышли две книги: «Русская идея и 2000-й год» Александра Янова и «Большой провал» Збигнева Бжезинского. Первый — в прошлом активный советский журналист, а ныне один из ярых русофобов в Америке; второй — последовательный антикоммунист, проживающий в одной стране с А. Яновым. Оба не скрывают своих антирусских убеждений, хотя есть разница в форме высказывания. Если Янов скор на расправу (о русских он иначе не мыслит как о фашистах), то Бжезинский скорее сдержан, в некотором смысле академичен. «Моя книга — о последнем кризисе коммунизма, — вещает он. — В ней дается описание и анализ прогрессирующего разложения и все нарастающей агонии как его системы, так и самого учения (…) останется в памяти людей прежде всего как самое необычное политическое и интеллектуальное заблуждение XX века». Подобные прорицания не новость — вот уже более века их оракулы выдают желаемое за действительное.

Нас интересует другое: оба русофоба обращаются к одному и тому же лицу, связывая с ним различные этапы развития нашего общества. Этот деятель — А. Н. Яковлев. Янов так рисует его образ конца 60-х — начала 70-х годов: «Яковлев уже с 1968 г. пытался превратить русофильство в объект политической борьбы наверху… Это он стоял за статьей в «Коммунисте». И заседание Секретариата ЦК, обсуждавшее аскапады «Молодой гвардии», тоже было делом его рук». В другом месте: «Яковлев развернул огромную, поистине устрашающую панораму проникновения русофильства во все области литературы и общественных наук… Никто не осмелился полемизировать с Яковлевым». В книге Збигнева Бжезинского — Яковлев конца 80-х таков: «…по сообщению «Правды» от " августа 1988 года, Александр Яковлев — член Политбюро, ответственный за чистоту марксистско-ленинского учения, — заявил, что в наше время «господствующей должна стать идеология хозяина», присовокупив, что «основной вопрос теории и практики хозяйственной деятельности сегодня соединение интересов. Есть интерес — человек горы свернет, нет его останется равнодушным».

Но для понимания природы явления следует оглянуться назад, восстановить в памяти страницы прошлого, поразмыслить над некоторыми речениями идеологов-теоретиков, в частности над статьей того, же Яковлева «Против антиисторизма», посвященной литературе и опубликованной в «Литературной газете» за 1972 год. Именно 1972 год, когда был нанесен официальный удар по русской культуре, явился годом генеральной репетиции перед внедрением в сознание советского общества идеологии нового мышления, т. е. отказе от духовных, культурных, национальных и государственных ценностей в пользу космополитической доктрины. Это была первая официальная, исходящая с кремлевских «сиятельных вершин», попытка превратить русофильство в объект политической борьбы в высших эшелонах власти Советского Союза.

Восславив успехи развитого социализма, в недрах которого «могла сложиться новая историческая общность — советский народ», автор статьи «Против антиисторизма» обрушился на писателей по случаю их низкого классового самосознания, а именно: «отсутствие четких классовых ориентиров», «упускает главный — классовый — критерий и в результате неизбежно попадает под власть схоластики», «забвение социально-классовых критериев», «классовые корни… консервативной идеологии» и т. д. и т. п. Это в наши дни, в изменившейся ситуации, можно спокойно и по-разному относиться к подобным лицемерным утверждениям, а в 1972 году обвинение в игнорировании «классового подхода», к тому же предъявленное партийным функционером высокого ранга, звучало как приговор: издательства выбрасывали из своих планов рукописи, журналы отказывались печатать, по месту службы учинялись унизительные проработки — всего не перескажешь. (Впрочем, более впечатляюще мог бы рассказать большой искусник по этой части, а в ту пору один из подельников Яковлева, то бишь «прорабов перестройки» в сфере культуры — цековский деятель Альберт Беляев. Переложив старую колотушку из одной руки в другую, он со знанием дела гвоздил по головам тех же русских интеллигентов, что и в начале семидесятых… Благо была у него «крепкая рука в высокой инстанции»: в начале семидесятых Беляев тоже беспощадно предавал анафеме еретиков, то бишь отступников от «классового подхода».) Яковлев решил приструнить тех, кто своей нерасторопностью, угловатостью, а то и строптивостью выламывался из этой «исторической общности» и, таким образом, грубо разрушал радостную перспективу всей парадной картины. А поскольку не укладывались в нее прежде всего культуры русского, украинского и белорусского народов, то на них и обрушил он свой гнев.

Разумеется, самое большое недовольство вызвали у него русские писатели. Им-то и досталось, больше всех. За то, что «лелеют миф» о «мужицких истоках», т. е. возрождении русского крестьянства, за то, что «вздыхают по патриархальному укладу», что никак не могут расстаться с философским наследием («с реакционными деятелями, как В. Розанов и К. Леонтьев»); за то, что одобряют взгляды таких защитников самодержавия, как Карамзин-историк и т. д. При этом огонь критики направлен на русское крестьянство и тех, кто смел о нем свое суждение иметь. В статье то выражается гнев в связи с решительным неприятием юродствования по поводу «мужицких истоков», то ведется «спор со сторонниками социальной патриархальщины», то клеймится «справный мужик» вкупе с «тоскливыми всхлипами», которые «выражают интерес к крестьянству», то заявляется, что «современный колхозник» с прошлой своей жизнью «без какого-либо сожаления расстался».

В чем тут дело? Автор стремился теоретически обосновать (ссылаясь на труды В.». Ленина, из контекста которых он выхватывал необходимые ему цитаты) идею рабской сущности патриархального русского крестьянства. Поэтому-то с такой решительностью расправляется (именно — расправляется) с теми писателями, которые не могли согласиться с подобной «теорией».

Особую неприязнь вызывает у Яковлева славянофильство. Обвиняя славянофильство и «неопочвенничество» в консерватизме, он стремился поставить последнюю точку в вопросе исчезновения национального сознания, которое отныне должно именоваться «националистическим поветрием»: «Одним из таких поветрий являются рассуждения о внеклассовом «национальном духе», «национальном характере». Это, считает он, не только объективистский подход к прошлому, но и «игнорирование или непонимание того решающего факта, что в нашей стране возникла новая историческая общность людей — советский народ».

Это не случайная оговорка — обвинение славянофилов и «неопочвенников» начала 70-х годов в игнорировании «исторической общности советских людей советский народ», Яковлеву уже в то время было известно, что именно русские становятся объектом беспрецедентного эксперимента по выведению новой человеческой общности, в которой национальное начало должно быть выхолощено и заменено принципиально иной категорией самосознания.