Лично его, Михея, как он утверждал, не в чем упрекнуть, о чем бы угрожающе ни намекала обнаглевшая крыса. С исторической точки зрения он чист как стеклышко, подумал Михей, и попытался сосредоточиться. Удивляться нечему, успокаивал он себя, такова логика развития жизни, мир стареет, и в самих людях происходят разительные перемены, и особенно в верхах. Бывшие строгие, линейные, почти аскетические партийные вожди стали президентами, сенаторами, губернаторами и градоначальниками, через родственников вступили в связи и сношения не только со всемогущим подпольным миром, регулярно ходят в церковь. Словом, отпустили душу, — гуляй, пока жив, не согрешишь не покаешься… Ему осточертела вся эта политическая кутерьма и он начал мечтать о том, что неплохо было бы плюнуть на все и отдохнуть, уехать инкогнито в одно из своих поместий, подальше от этой неизвестно из-за чего взбесившейся России, хотя бы во Флориду — недели две-три, и нервы придут в порядок. Но нервы никак не могли успокоиться. Ему померещилось какая-то странная, длинная фигура в нелепом, едва ли не до пят, сером плаще, и сердце столкнуло, покатилось и зашлось в тягостной тоске. «Ну вот, опять то же самое! Боже мой, как невыносимо!» — прошептал он и приподнялся на локтях.

Перед ним опять торчала зеленая химера, которая тут же исчезала, а на ее месте громоздился его старый и верный друг-соперник, нынешний правитель России Бориска, именующий себя не иначе как Боб, на американский манер, значит. Этому есть чем похвастаться: его сам патриарх благословил, понтифик римский тоже, не говоря уже о немецком друге Гельмуте и большом американском друге Билли тож. Посему двенадцатое июня 1991 года великая историческая дата для Боба и его подельников, поскольку знаменует собой срок разрушения великой империи и приход повелителя земли, коим Боб мнит себя. В этот день приносится очистительная благодарственная жертва, что он тут же и демонстрирует.

И Проскурин создает потрясающую своей художественной правдой картину, в коей достигает предельного накала сатира и, как бы исчерпав себя, перетекает в ипостась трагедии. Столь тесного переплетения и взаимопроникновения сатирического и трагического советская литература не знала.

Вот эта сцена в сокращенном виде, раскрывающая фанаберию, эготизм и скотство Боба (Ельцина) и Михея (Горбачева), но не только это.

«— Уж не ты ли мнишь себя повелителем земли? — почти ласково поинтересовался Михей, еще больше поджимая губы, и пятно на лбу окончательно вызрело и стало багрово-пунцовым.

— Шта? А чем тебя не устраиваю? — задорно подмигнул президент Боб и от тайного удовольствия простецки присвистнул. — Да не хочешь ли сам убедиться? — спросил он и тут же окликнул проходящую мимо молодую пару. И когда мужчина лет двадцати пяти, сероглазый, русоволосый красавец, подбежал к нему, оставив свою подругу, в глазах у него светилась любовь и преданность.

— Как величать тебя, молодец? — еще больше приосанившись, и поправляя напомаженный завиток чуба, спросил Боб ласково.

— Иваном! Я сын Ивана и внук Ивана — прославленная шахтерская династия! — отрапортовал красавец русиянин и от обожания несколько раз переступил с ноги на ногу и лихо задрожал: его жена, с большим животом, тоже не отрывая от обожаемого президента очей, нерешительно приблизилась и стала подтанцовывать.

— А ты знаешь, кто перед тобой, дорогой мой Иван? — еще ласковее, как умел только он один, спросил президент Боб, и молодой русиянин окончательно просиял от запредельного счастья и вдохновения.

— Да кто же тебя знает, созидатель солнечной России! — воскликнул шахтер Иван с легким упреком. — Живи и вечно здравствуй, всенародный президент Боб, наш истинный государь, наша надежда и опора! Слава тебе, великий архитектор и строитель!

— Скажи, добрый Иван, — остановил его президент Боб, и в голосе его разлилась масленистая сладость, — скажи ты, во имя своей веры и любви, способен на самопожертвование?

— Прикажи, великий, я тотчас умру за тебя! — с жаром воскликнул молодой русиянин и шахтер, тряхнув густой гривой льняных волос. — Это будет высшим счастьем!

— И ты сделаешь все, доблестный Иван?

— Все, великий — подтвердил потомственный шахтер и русиянин с горящим взором. — Приказывай!

— Погоди. У тебя жена, кажется, в интересном положении, добрый Иван? спросил президент Боб.

— Вот-вот должна родить во славу нашей новой России. И сына мы решили назвать в твою честь Борисом… прости, Бобом. Приказывай, великий!»

Тут — еще раз вспомним о своеобразии, сатирического письма. Когда заходит речь о комедийном жанре, прежде всего отмечается его наполненность светом и разноцветной гаммой юмористических красок, остроумием. О веселости сатиры приходится говорить без энтузиазма, ибо она, как уже отмечалось выше, соприкасается с трагическим и его мрачным колоритом.

«Президент Боб оборотил свой взор в сторону молодого Ивана и воззвал: — Иван! Доблестный Иван! По велению судьбы ты должен умереть, так распорядилось небо. Убей себя, о твоей жене и потомстве позаботится мой Государственный совет. Действуй же, славный Иван!

— С радостью и охотой! — воскликнул русиянин и потомственный шахтер и, оскалившись в очередной ослепительной улыбке, вонзил себе в грудь острый финский нож, каким-то образом тотчас оказавшийся у него в руках, — брызнула горячая яркая кровь. — Живи вечно, отец и благодетель новой России!

Последние слова молодой шахтер произнес отчетливо и ясно, уже шатаясь и падая, но по-прежнему сохраняя на своем лице выражение восторга и преданности.

Молодая русиянка с восторженным возгласом ринулась вперед, выкрикнула, что женщины славного шахтерского племени не менее, чем их мужья, преданы своему любимому президенту, выхватила нож из бездыханного уже тела мужа и вонзила его себе в сердце, приподняв другой рукой сильно набухшую левую грудь. И тоже рухнула на землю, выпятив вверх большой тугой живот, и тут же испустила дух.

Все замерли, раскрыв рты, — этого не могло быть, но это было. Только президент Боб остался спокоен. Обратившись к Михею, он добродушно улыбнулся? «Шта, видел фокус-покус? И ты, Мишка, прости, Михейка, хочешь еще со мною тягаться? Шта?… Меня сам патриарх благословил и понтик римский тоже»».

Заключительные слова Боба наводят на мысль, коснуться, не нарушая логики анализа творческой манеры Петра Проскурина, новой для нашей пишущей братии темы. Речь идет о религиозных мотивах в теперешней изящной словесности. Бросается в глаза, что в творческой среде наряду с ухудшением жизни и резким падением умственного и морального уровня общества, усиливается стремление подменить веру церковным камуфляжем. Иные вчерашние закоренелые атеисты вдруг начали истово креститься, всячески выставляя напоказ свою якобы благочестивость. А организаторы недавно богохульных оргий, то бишь, бывшие комсомольские функционеры, возглавив российскую писательскую организацию, стали ревностными проводниками мелкой набожности и адептами религиозных догм, «Божьей волей воспроизводя мистическую энергию, пророческую проповедь». Отсюда призывы к деидеологизации литературы, подмена острейших социальных конфликтов нравственным самоусовершенствованием каждого в отдельности. Стало быть, религия, как общественное настроение, как сила, формирующая мировоззренческий настрой и человеческую психологию, используется людьми, далекими от истинной Веры, как по образу жизни, так и по убеждениям, для оправдания их непостоянства и двоемыслия. Как сказано, «человек с двоящимися мыслями не тверд во всех путях своих» (Иак. 1, 8). Вся эта, толпящаяся на паперти и храме интеллигентствующая толпа, полна притворства и цинизма, по сути враждебна высоким идеалам Христа Спасителя.

Между тем Проскурин ввел в литературу образ странника, символизирующего высшие силы и сеющего в этом мире добрые начала. Начиная с романа «Отречение» (1987 г.), фигура странника проходит через многие последние его сочинения, а в повести «Тройка, семерка, туз» (2001 г.) образ странника включается в сюжет наравне с главными персонажами. Его появление вызывает бурление в общественной среде и в известной мере меняет течение событий. «Толпа, шарахнувшись, отхлынула во все стороны, очищая центр площади, и тогда стал виден высокий седой человек в длинном брезентовом плаще, в стоптанных донельзя мужицких сапогах, с каким-то замызганным вещмешком на одном плече, — почему-то именно от него исходила притягательная светлая сила (Мы встречались с ним в «Отречении» — Н.Ф.). «Кто это? Кто? Кто такой? Вчера Аксинья (омская пьяница и бомжиха — Н.Ф.) говорила — странник явился… Странник? Что за ахинея? Откуда, зачем? Странник? Что за птица такая?» — послышался приглушенный, разрастающий ропот в толпе и сразу же спал… Человек в старом брезентовом плаще тихо, но так, что все на площади из края в край услышали, произнес: