И смерть есть смерть, сколько бы поколений живых ни приходило к стеклянному гробу взглянуть на иссохшую мумию, никакого символа из этого не получается. Живой никогда не сможет поверить мертвому, и он именно для этого и положен здесь, внизу, в самом людном в Москве месте… Мертвых богов не бывает, недаром тысячелетиями держится вера в живых богов, и в этом убедить народ было необходимо. Следовало бы высечь на этой глыбе гранита еще одну надпись: «Поклоняйтесь живым!» И это открытие, сделанное именно им, Сталиным, больше и неопровержимое, он ведь и сам логикой борьбы был поставлен перед необходимостью попытаться переделать саму природу человека… А это уже высокая политика в соединении с личностью государственного мужа и масштабом поставленных задач, продолжал размышлять Брежнев.

В этом плане любопытен его сон, в котором сталкиваются разные типы верховных политиков.

«— Подавлять зло тем же злом — вот истина. Так устроена природа человеческая… — сказал Сталин.

— Истина, истина, — проворчал Брежнев. — Ваша любимая дочь тоже переметнулась за кордон, ее даже этот цепной пес Андропов не смог раскусить — хе-хе, проморгал. Да и что было можно с ней сделать?

И тут он попятился, или, вернее, его словно кто оттолкнул.

— И ты, столько лет стоявший у кормила государства, еще и спрашиваешь? — не стал сдерживать своего бешенства Сталин. — Чего же ты стоишь? Ломаной копейки не стоишь! Тебя самого нужно было к стенке, такую слизь! Да ты знаешь, что в схватке за власть не бывает ни близких, ни родных… Женщине нечего делать в политике, пусть занимается своим истинным делом — рожает детей! Вот ее задача! Да и как это при такой службе безопасности не удержать бабу, будь она хоть и царского роду? Кто у вас возглавлял ЧК? Да его на месте расстрелять надо!

— Ну, вот так получилось, не смогли пресечь…

— Не смогли или не захотели? — вновь загремел голос Сталина. Опозорить меня захотели, а заодно и советскую власть? А что ты вообще смог, остолоп и бабник? — сказал Сталин, и на лице у него появилось выражение ни с чем не сравнимой брезгливости. — Пропала держава… все разворовали, к такой матери!»

Проскурин никогда не подстраивался «под авторитетные указания» и не кивал головой в унисон общественному мнению — он оценивал факты, события и лица, опираясь на исторические реалии, на свой личный жизненный и художественный опыт. В процессе познания сути вещей, он, естественно, не всегда был убедителен, но не пытался выдавать свои взгляды, как истину в последней инстанции. Он был в постоянном поиске истины, в беспокойстве, что обеспечивает широту кругозора и глубину ищущей мысли.

Это видно и из приведенного ниже отрывка, приоткрывающего сбои в сталинской политике по кадровым вопросам. Тут с поразительной ясностью показана жестокая внутрипартийная, внутриклановая, назовите как хотите, борьба за власть.

«— Вот, Сосо, здесь твои ученики, — с готовностью пояснил загадочный спутник Сталина, и Леонид Ильич с непривычной, несколько пугающей ясностью, как бывает иногда только во сне или в бреду, слышал и понимал его слова. Все они вышли из тебя, все циники и лицемеры. Ты хотел их видеть, что ж они перед тобой. Убедись, измельчение налицо. Есть цинизм высшей политики и есть цинизм собственного брюха.

— Конечно, легко стоять в стороне и судить, — совсем по-домашнему проворчал он, и, присматриваясь к возглавлявшему стол, с явной заинтересованностью спросил: Этот, что ли, сменил меня, надо полагать? Что-то не припомню таких способных… даже не Жуков, а? Откуда бы? Была еще одна война и он ее выиграл?

— Нет, Сосо, ты ошибаешься, — опять раздался пугающе ясный голос спутника Сталина. — Тебя сменил твой талантливый выученик, вот он. — Он повернулся в сторону Никиты Сергеевича.

— Как? Этот шут? — спросил Сталин, даже не пытаясь скрыть своего изумления. — Невозможно… этого не могло быть никогда! Он же ни одного раза в жизни не взглянул на небо, он его даже не видел…

Его поразили проступившие из стены фигуры со стертыми лицами-масками, — оглянулся на своего спутника за объяснением.

— А-а-а, в масках, — протянул тот с готовностью, — Они, как сам видишь, уже на пороге и ждут…

— Да ведь все они одинаковы, на одну колодку! Что можно различить?

— Внешне одинаковы, тот, второй слева… И следующий рядом с ним вглядись, вглядись, — особый знак, непредвиденная судьба… Смотри, Сосо, у него на голове проступает пятно…

— Значит, этот, второй слева, на очереди? Не перевелись жаждущие и страждущие? Троцкист? Хазарин?

— Не признается, хотя несомненно из них… Теперь назовут иначе воитель духа или даже архитектор мира, — с улыбкой отозвался длиннополый спутник».

Историческая истина гласит, что великий человек способен создавать вокруг себя атмосферу духовной раскованности и творческой деятельности. Но это случается чрезвычайно редко. Это исключение из правил. Ибо обычно за ним тянется шлейф неправых дел, унижения и страха, порождающего человеческие типы с сумеречным сознанием. Истории было угодно, чтобы таковыми оказались именно наследники Сталина — величайшего государственного деятеля XX столетия.

Трагедия? Или ирония судьбы?

Что же главный герой романа? В последние годы для Брежнева сны стали второй реальностью, тем спасительным средством, которое явилось главным стимулом его существования. Он жаждал забыться во сне, погрузиться в ирреальный мир, но и боялся его. Он начинал чувствовать, что явь как бы отделялась от него, растворялась в призрачной жути — и это страшило его. Вот и сегодня с надеждой, но и с каким-то беспокойством, проглотил несколько успокаивающих снотворных таблеток и закрыл глаза. Он постарался вспомнить, какой сегодня день, месяц и год, и не смог, но нисколько не огорчился. Тогда он вяло попытался вспомнить название заветного спасительного лекарства, но блаженное и желанное состояние полузабытья уже подступало, действительность, надоевшая и всегда тайно пугавшая его, с ее грубостью, необходимостью все время быть подтянутым, добрым. деловым и всезнающим, окончательно отступала и его накрыла плотная пелена сна. Но все чаще приходили странные, порой пугающие до жути расплывчатые сны, и теперь он только слегка тревожился, что же или кто же навестит его в эту ночь и будет ли она к нему доброй и милосердной.

Ему снились двухэтажная подмосковная дача, а за пиршеским столом он сам, Леонид Ильич, видящий себя как бы со стороны. Но сегодня это очень ему не нравилось: у него было изношенное, дряблое и больное лицо с густо кустившимися бровями, в котором проступали все пороки, весь разврат его долгой лицемерной, а по сути никчемной жизни, и он, опять-таки каким-то странным и непонятным образом, видел все это со стороны и страдал и, несмотря на всю свою власть, никак не мог этого прервать и остановить. Правда, скоро он приободрился: сам он никогда не считал свою жизнь пустой и безнравственной, наоборот. Да и все его окружение вкупе с лицемерными писаками, заманившими его в свой вертеп, уверяли, что вся его личная и общественная жизнь являет моральный и патриотический пример и подвиг, и если бы кто-то осмелился указать на его якобы безнравственность и лицемерие, он был бы сильно удивлен, обижен и рассержен. И он снова успокоил себя убеждением, что право высшей власти есть особое право и только враги советской власти и партии могут говорить о какой-то там безнравственности верхов и их порочности и вредности для жизни.

Трудно не воздать хвалы изяществу и образности слога, верности выражения чувств и смелости мысли в соединении с творческой фантазией описываемого сна. Он окончательно успокоился и «его позвал знакомый властный голос, и он даже вздрогнул от мучительного наслаждения подчиниться силе, стократно превосходящей его собственную: пришел давно втайне ожидаемый час полного освобождения, и нужно было очиститься чем-то высоким и неподкупным от скверны жизни. И он вышел в какую-то странную, призрачную ночь, в пустынный город — его вел внутренний голос, и он, пробираясь из улицы в улицу, переходя площади и мыкаясь в путанице переулков, ни разу не ошибся. Правда, у него не исчезло тревожное ощущение, что за ним кто-то непрерывно следил, неотступно шел шаг за шагом — кто-то, не знающий ни жалости, ни сострадания, и у него во всем теле на мгновение отозвалась знакомая азартная дрожь, словно это он сам шел по следу подранка и вот-вот должен был его нагнать. Зверь уже терял последние силы, метался из стороны в сторону и скоро должен был рухнуть окончательно. Сейчас этим смертельно раненым зверем был он сам, и, странно, совершенно не ощущал своей обреченности, он даже ни разу не оглянулся, хотя бы для того, чтобы насмешливо рассмеяться в глаза своему преследователю. Они оба шли к финишу, и если самому подранку уже ничего, кроме завершения, не нужно было — он уже имел в своей жизни все возможное и невозможное, то охотник из-за трудной многолетней погони и сам уже давно выбился из сил, и к финишу могло добресть только его тело, да и оно в этом случае тут же должно было размыться и исчезнуть, и у коварного и упорного охотника для дальнейшей жизни тоже ничего не останется — никакой радости победы он не испытает. И если раньше Брежнев не мог спокойно смотреть в глаза многоопытному палачу, не мог видеть без содрогания его холодное, застывшее лицо, то теперь это было ему безразлично — все-таки переиграл подранок, а не выбивающийся в азарте погони охотник. И все должно было завершиться по высшей справедливости: и старому, смертельно подраненному зверю — свое, и охотнику — свое, расчеты между ними завершены, и все счета оплачены».