1943

Кембридж, Массачусетс

КАКИМ БЫ ПОЛОТНОМ

Каким бы полотном батальным ни являласьсоветская сусальнейшая Русь,какой бы жалостью душа ни наполнялась,     не поклонюсь, не примирюсьсо всею мерзостью, жестокостью и скукойнемого рабства — нет, о, нет,еще я духом жив, еще не сыт разлукой,     увольте, я еще поэт.

1944

Кембридж, Массачусетс

О ПРАВИТЕЛЯХ

Вы будете (как иногда           говорится)смеяться, вы будете (как ясновидцы     говорят) хохотать, господа —         но, честное слово,     у меня есть приятель,             которогопривела бы в волнение мысль поздороватьсяс главою правительства или другого какого             предприятия.   С каких это пор, желал бы я знать,             под ложечкой     мы стали испытывать вроденежного бульканья, глядя в бинокль     на плотного с ежиком в ложе?           С каких это пор     понятие власти стало равно   ключевому понятию родины?Какие-то римляне и мясники,Карл Красивый и Карл Безобразный,   совершенно гнилые князьки,   толстогрудые немки и разныелюдоеды, любовники, ломовики,   Иоанны, Людовики, Ленины,все это сидело, кряхтя на эх и на ых,   упираясь локтями в колени,   на престолах своих матерых.   Умирает со скуки историк:   за Мамаем все тот же Мамай.В самом деле, нельзя же нам с горя   поступить, как чиновный Китай,кучу лишних веков присчитавший   к истории скромной своей,   от этого, впрочем, не ставшей        ни лучше, ни веселей.   Кучера государств зато хорошипри исполнении должности: шибко   ледяная навстречу летит синева,   огневые трещат на ветру рукава…   Наблюдатель глядит иностранныйи спереди видит прекрасные очи навыкат,   а сзади прекрасную помесь диванной      подушки с чудовищной тыквой.         Но детина в регалиях или             волк в макинтоше,в фуражке с немецким крутым козырьком,   охрипший и весь перекошенный,      в остановившемся автомобиле —          или опять же банкет          с кавказским вином —                   нет.          Покойный мой тезка,      писавший стихи и в полоску,      и в клетку, на самом восходе   всесоюзно-мещанского класса,      кабы дожил до полдня,        нынче бы рифмы натягивал          на “монументален”,            на “переперчил”              и так далее.

1944

Кембридж, Массачусетс

К КН. С. М. КАЧУРИНУ

1Качурин, твой совет я принял и вот уж третий день живув музейной обстановке, в синейгостиной с видом на Неву.Священником американскимтвой бедный друг переодет,и всем долинам дагестанскимя шлю завистливый привет.От холода, от перебоевв подложном паспорте, не сплю:исследователям обоевлилеи и лианы шлю.Но спит, на канапе устроясь,коленки приложив к стенеи завернувшись в плед по пояс,толмач, приставленный ко мне.2Когда я в это воскресенье,по истечении почтитридцатилетнего затменья,мог встать и до окна дойти;когда увидел я в туманевесны, и молодого дня,и заглушенных очертанийто, что хранилось у менятак долго, вроде слишком яркойцветной открытки без угла(отрезанного ради марки,которая в углу была);когда все это появилосьтак близко от моей души,она, вздохнув, остановилась,как поезд в полевой тиши.И за город мне захотелось:в истоме юности опятьмечтательно заныло тело,и начал я соображать,как буду я сидеть в вагоне,как я его уговорю,но тут зачмокал он спросоньяи потянулся к словарю.3На этом я не успокоюсь,тут объясненье жизни всей,остановившейся, как поездв шершавой тишине полей.Воображаю щебетаньев шестидесяти девятиверстах от города, от зданья,где запинаюсь взаперти,и станцию, и дождь наклонный,на темном видный, и потомзахлест сирени станционной,уж огрубевшей под дождем,и дальше: фартук тарантасныйв дрожащих ручейках, и всеподробности берез, и красныйамбар налево от шоссе.