— Я ведь хочу порвать тебя, — рычу, хватая её волосы, её густую копну блестящих золотых кудрей, то сминая, то пропуская сквозь пальцы, жёстко потягивая. Айрин больно, но так хорошо, что лишь стоны вырываются из её груди, — Знаешь, как я скучал?! Знаешь, как я желал этой ночи? Я жил ради этой ночи. Жил ради неё… Так долго! — я уткнулся лбом в её лоб. Айрин издала гортанный рык.

— Я люблю тебя! — она еле дышит, крича в мой рот. Её глаза закатываются от удовольствия. Лицо полностью расслабленно, губы перебирают стоны, всхлипы и вдохи. Я смотрю в её глаза и начинаю сходить с ума. — Ты мой. Ты только мой мужчина, Теодор Грей. А я твоя. Навечно твоя. Кто угодно! — её ногти царапают кожу моей головы. Она потягивает мои волосы. По позвоночнику бежит страшный ток. Моя. Моя двести двадцать.

— И да, я люблю, когда ты так! — её голос срывается, — Так… зверски. Порви меня к дьяволу, Тео! Сделай это! Сделай, пожалуйста. Пожалуйста, Теодор! — она жмурится, крича эти слова в потолок, как молитву. Её ноги на моих рёбрах, ногти режут кожу ягодиц. — Ты… Боже… Да! — она смачно целует меня в шею, оставляя глубокий засос.

— Мой! Мой горячий Тео, — кричит она в забытье, вжимается острыми зубками мне в плечо, со всей силы шлёпая меня по ягодицам.

Мои руки, что сжимали её лицо, переносятся на шею и стискивают её так плотно, что она вскрикивает, то и дело, ударяясь головой о подушку. Я прижимаюсь лбом к её лбу, полностью теряя рассудок. Двигаюсь в ней так, точно заведённый. Я люблю её каждой клеточкой в своём теле. Я люблю её так, что не хватит жизни, чтобы доказать ей это. Я хочу забрать её. Решать все её проблемы. Защищать. Хочу… Хочу на ней жениться, чёрт возьми! Хочу пронести эту любовь и это счастье, это счастье с ней. Идти по жизни рука об руку, ни о чём не жалея. Не оборачиваясь на прошлое. Она — это всё, что я хочу и всё, что я хотел на протяжении всей жизни. Моя Айрин. Вся моя.

— Я люблю тебя, — шепчу, переплетая наши пальцы, сцепляя наши влажные ладони, кладя их по обе стороны от её головы, — Я люблю тебя. Поняла? — она жёстко сжимает меня. Вся и всем телом. Рот её открыт в беззвучных стонах, глаза закрыты, пока я снова и вновь наполняю её.

— Поняла! — визжит она, бьётся крупной дрожью, трясётся в лучах оргазма, что озаряют каждую часть бесконечно любимого мною тела, моей души, что, вместе с криками, сейчас освобождается от оков и несётся на свободу. Она моя страсть. Моя скорость. Моё предзнаменование. Она всё, ради чего я живу. Ради чего я дышу. Ради чего я существую.

— Да! — кричу, сжатый цепями рук и ног, сжатый тисками той эйфории, что кипит в ней, я сдаюсь. Сдаюсь, громко дыша и кончаю. Не чувствую ни рук, ни ног, я замираю в ней и понимаю, как наполняю её… До края. До сердца и даже глубже.

И чёрт знает, сколько раз мы это повторили перед тем, как бездыханные свалились на стыдливо скомканные у изголовья подушки. Перед тем, как она, так, как всегда… как было всегда, мирно устроилась на моей груди, прикрыв горячие веки. Положила щёчку на левую сторону моей груди, а руками сжала мой пресс и поясницу. Ногами обхватила бёдра. Оплела меня, точно спасательный круг. Точно боясь, что если отпустит, то утонет в этой «гигантской» постели. Да, конечно, это кровать больше, чем в доме её бабушки… Я улыбнулся своим воспоминаниям. Тогда, мы обещали спать вместе только друг с другом. Я выполнил обещание. Никого не приводил в свою постель, но… Но не мог не удовлетворять своё либидо. А Айрин… Айрин — маленькая девочка, которая даёт мне такое большое счастье. Не удержавшись, я поцеловал её в макушку.

Стараясь не разбудить, я подтянул простынь, чтобы укрыть свою любимую. «Свою. Любимую». Я улыбнулся этим словам, произнесённым в мыслях, как дурак. Затем, я долго глядел в потолок, в который бил сумрачный, голубоватый свет пробуждающегося Сиэтла. И вспомнил, что смотрел так же: в этот потолок, в это самое время, когда мы первый раз познали тела друг друга. И если тогда это было омрачено страхом перед будущим, страхом перед неизведанным и таким далёким, то сейчас… Сейчас, этого страха не было. Никуда я больше не отпущу её, чёрта с два. Даниэль, компания. Зачем?! Я сморщился.

Как я мог быть таким циником? Всё, что мне было нужно, всегда было рядом со мной. Всегда было близко. А я гнался за чертовщиной, за ерундой, которую толком и нельзя принять за цель жизни. Шумно выдохнув, я потянулся к тумбочке одной рукой, а другой всё ещё поглаживал волосы Айрин. На тумбочку, каким-то молниеносным порывом, для сушки из кармана брюк мною была выловлена чуть влажная пачка сигарет. Не помню, в какой момент я её вытащил, да и чёрт с этим. Я не контролировал ничего. В этом и есть прелесть жизни. Ты счастлив, когда теряешь контроль. Ты действуешь так, как бы никогда не смог действовать. А когда ты поступаешь, стараясь бежать впереди планеты всей, ты сам заводишь себя в непроходимый тупик. Сощурившись, я закурил сигарету; стараясь не потревожить щёлканьем зажигалки хрупкого сна малышки, отвернулся к окну… Окну, в которое залезал, чтобы быть с ней. Я всегда, всегда хотел быть с ней.

Протяжно затянувшись, я медленно пускал кольца дыма в потолок, вдыхая пары, пахнувшие ментолом. Моя рука еле ощутимо касалась шёлковых кудрей. Я игрался с ними, любуясь их оттенком в этот рассветный час.

— Я думала, ты не куришь, — горячее дыхание опаляет грудь.

Я вздрагиваю.

— Я думал, ты спишь, — тихо шепчу, гася сигарету в широкой низкой вазе, больше напоминающей блюдо, с белоснежными цветами.

Пепел послушно отслаивается, растворяется; я кладу обмокший с краю окурок в пачку, отворачиваясь. Но не проходит и секунды, как я снова смотрю на тумбочку.

Что, блять? Белые розы? В комнате Айрин? Что это значит? Ухажёры, поклонники, тайные воздыхатели? Я хмурюсь, но ничего не говорю. Сдержусь.

— Нет, не сплю, — шепчет она, прижимаясь ближе.

Я улыбаюсь её тихому, хриплому голосу.

— Так, значит, куришь… Не жалко лёгкие, печень, здоровье? Или после Даниэль не страшна даже Эбола?

— Всё так же язвишь, — ухмыляюсь, нежно прижимая ревнивицу к себе.

«Ревнивица». Кто бы говорил, Теодор Грей…

— Я ошибся, когда подумал, что твой язычок устал за сегодня. Его режим двадцать четыре на семь…

— Всё шутишь, Грей, — я понимаю, что она сдерживает улыбку. Затем, укладывает подбородок мне на грудь, смотря в глаза.

— Как я тебе в постели спустя пять лет? — она чуть склоняет голову набок, — Тебе есть с кем сравнивать.

— Я не хочу говорить о ней и не буду вас сравнивать, — прерываю мысли Айрин о «третей лишней» сейчас, в эту ночь, в этой постели. Да и вообще лишней, во всей моей жизни. — А ты, Айрин, — шепчу, очерчивая её мягкую щёчку, — всё так же умопомрачительна… Мой ангел.

Айрин смущённо улыбается, пряча счастливое лицо у меня на груди. Затем, приподнимается на локте. Смотрит в глаза. В её взгляде нечто изучающее, выражающее неподдельный интерес. Я понимаю, что разговор о Даниэль не закрыт.

— Что у тебя на уме? — тихо бормочет Айрин, — В том смысле, что она значит для тебя? Я спрашиваю не потому, что ревную, а потому, что хочу понять тебя, — она проводит рукой по моей щеке, — Ты даже не напрягся при её упоминании. Даже сейчас, ты смотришь на меня, а в глазах ничего: ни злости, ни раздражения. Ничего. Ты — сплошная загадка.

— Загадка? Я? — фыркаю, качая головой, — Загадка — это ты, Айрин Уизли. Она чуть не убила тебя годы назад. Из-за неё я совершил рой всяких непомерных глупостей. Всё это принесло нам столько страданий. Что я могу к ней испытывать? — серьёзно смотрю в глаза, пожимая плечами, — И ты считаешь, что это нормально, говорить о ней?

— Я хочу знать: что ты чувствуешь к ней? — еле слышно спросила она.

— Не отвяжешься ведь, верно? — потянул я щёчку Айрин, желая заставить её улыбнуться. Она неохотно вырвалась из моих пальцев.

— Это ты не отвяжешься и ответишь, — категорично произнесла Уизли. Я ухмыльнулся, глубоко выдохнув.

— Я вижу в ней личную службу МЧС, — ответил я, не задумываясь ни на мгновение, — И ничего больше. Она любит меня, как ребёнка, которому позволяет всё, которого боится потерять. А чувства… я к ней ничего не испытываю, Айрин. Я это понял, как только увидел тебя снова, — прошептал я, нежно касаясь губами её носика, — Да и что я могу чувствовать к ней? Ты забрала всё, что было во мне. И я не хочу ничего отнимать у тебя. Всё твоё. Я — твоё, — шепнул я, глядя Айрин прямо в глаза.

Шумно выдохнув, она нежно улыбнулась. Медленно, она провела взгляд по моей груди, осторожно коснулась бедра… Боже, она увидела тату.

— На французском? — прошептала она.

Я кивнул.

— Прочти, — Айрин заглянула мне в глаза.

— Je nʼappartiens qu’à lui, — прохрипел я.

— Что это означает?

— Я принадлежу только ей, — я коснулся губами её лба, — Только тебе.

— Я не хочу думать о том, что будет дальше, — она осторожно коснулась губами моего подбородка, — Я просто знаю, что ещё одного расставания я не переживу, Теодор. Я больше не вынесу. Я устала пытаться быть железной. Отпускать тебя, прощаться, вновь и снова, вновь и снова… Ты не знаешь, какой это героизм для меня.

— Айрин, — я провёл рукой по её щеке, желая прекратить эту дрожь в голосе, этот болезненный блеск разбавленной соли в её глазах, — Мы уже не расстанемся, поверь мне. Доверься, — я вплетаю руки в её волосы, ложась набок рядом. Ещё ближе. — Дай мне решить всё до конца. От тебя нужно только одно, — шепчу.

— Что? — она еле дышит, с нежной искренностью глядя в мои глаза. По сердцу проходит волна дрожи.

— Только будь рядом. И люби меня, — я частыми, мягкими движениями глажу её шёлковые волосы.

— Об этом можешь не беспокоиться, — шепчет Айрин, сквозь слёзы.

Я прижимаюсь всем телом к её телу. Губами к её губам, членом к бедру, грудью к груди. Она тяжко и прерывисто вздыхает.

— Войди в меня. Я готова.

***

— Айрин Уизли, вы закончили с чаем? — с ухмылкой спрашиваю я, укладывая бекон рядом с омлетом на наши тарелки.