Чтоб задули последнийУголек оголтелый,Я играла, шутилаИ его проглядела,И во сне прошептала:Этот — будет последним,А последнее утроБудет трепетно-летним,И во сне проходилаПо знакомой дорогеВсем чужая, хмельная:Ты, прохожий, не трогай,Я тебе не попутчик,Не судья и не благо,Хорошо, что ненужнойДогорела бумага…Он пришел, ураганныйЯ смеялась и пела(Уголечек последний,Как же я проглядела?)Он пришел, ураганныйЯ навстречу, дурная,Растопырила руки:Так, от края до края,Весь ли мною впитался?Или вынул из тела…Чтоб со мной он ни сделал,Знаю только — летела.Я летела, летела!Как сладки сновиденья,Если, жалости чуждой,Не страшиться паденья,Я себя не жалелаНевеликое делоОт такого разбиться,И летела, летела.До печенок родноеУпоение ветромЯ вдыхаю и слышу:Так волнуются недраПробужденных вулканов,Нет сквознячного страха!Из последнего пеплаС небывалым размахомСкоро вырвется пламя,Так покорное ветру,Разбросавшему кудри,Что, на жалость не щедрый,Раздувает последнийУголек. Засыпая,Я его проглядела.И проснулась — живая.

Июнь 1995

Молитвы куклы

Вне удивленья и вне ожиданья событийЖизнь ли? —О Небо, терпенью не будет конца!Связаны руки.А я покоряюсь —Ведите,Но, умоляю,Снимите повязку с лица.1Я верую: прекрасно мирозданье,В котором место есть такой рабе,Что предпочтет смиреннейшей мольбеНелепое подчас негодованье.Сосуд, пустышка, кукла — как невинно,Не плакавши от битого стекла,Я требую, чтоб кровью истеклаВ трагедии высокой героиня.Чем громче каюсь, тем строптивей ропотГордыни — возвеличивая роль,С готовностью приму любую боль…Но истекаю — клюквенным сиропом.2Если бы снегом до крыши мой дом занеслоЖдать бы тогда у окна, торжествуя поминки:Исчезновение старой до зуда картинки,Исчезновение мира за мутным стеклом… Размыкается круг — жаль, что не навсегда,Разрушается мир — жаль, что не без следа,А за ним, как ни тщусь, пустота.О распахни, о помилуй, дорога длиннаСнова искать оправдания собственной тени?Не пожалею уставшую от пробужденийВечную девочку возле слепого окна:Лишь добавить огня, и притворства чуть-чуть,Бить себя по рукам и клевать себе грудь,А зачем это было — забудь.Сколько отдашь за грошовую эту войну,Сколько закланий и жертв возвратится обратно?Слух — это дар из даров, раз глуха — виновата:Гордостью всей — непомерной, ненужной — тону.Это горлом идет исторгаемый яд,Это тают снега, это близится март,Слышишь — громче и громче — набат…Это не страх, это — стыд за потерянный зов,Жалкая смерть в ожиданьи инструкции свыше,Чтоб, научившись молчать, наконец-то услышатьСобственный голос — тишайший из всех голосов…

Декабрь 1995

Хвостики мышиные

Серо поле широко простирается,Солнце медленно над ним поднимается,Пусто в поле том — ни огурца, ни деревца,Подождем, пока туманы рассеются.Вдаль пройдемся мы по серому полюшку,Оглядимся, налюбуемся волюшкой:Вольно тут кусты растут лопушиные,И мелькают бойко хвостики мышиные.Тает серенький туман потихонечку,Мы рассмотрим наконец это полюшко,Посредине — что там?.. — Чучело корявое,На нем тряпочка повешена дырявая.И, раскинув руки, будто распятое,Вдаль глядит, немного подслеповатое,Из-под шляпищи дырявой соломеннойСлезы капают в лопух пересоленный.А на ниточке, жестоко привязанный,Червячок висит, за подлость наказанный,И упрямо извивается и крутитсяВсе надеется, что увильнуть получится.Дальше по полю пойдем, прочь от пугала,Понемногу отойдем от испуга мы…Там и тут кусты растут лопушиные,И мелькают грустно хвостики мышиные.