* * *

— A по-моему — умирать очень выгодно: больше не будет несчастий!

* * *

— Да, Мур, Христос говорил: добром за зло.

— О-о! Гораздо наоборот!

* * *

31-го дек 1931 г. — 1-го января 1932 г.

* * *

(В голубо-синей еще есть записи, возвращусь.)

* * *

Здесь — таинственный перерыв, не могу, пока, обнаружить — ни черновых, ни записных — начала 1932 г. Придется вписать потом. Здесь — перескок.

* * *

Мур, 15-го апреля 1932 г. — злобно:

— Все скрипят — и птицы, и bébé, и куклы.

* * *

— Гадкие коляски, и bébé гадкие, и матери плохие.

* * *

Мои реплики моим оппонентам на докладе (нужно же как-нибудь назвать!) Поэт и Время.[166]

Поплавскому:

«Гамлетическая позиция поэта…» Я думаю Гамлет — философ, а не поэт, т. е. человек вопросов, а не ответов.

Я сказала: всякий поэт есть эмигрант, а Пский из этого извлек, что вся эмиграция есть поэт. С чем не согласна.

(Смех)

Оцупу:

«Я хуже всякого сапожника». Да, но я говорила о сапожнике — судящем. Этого я — не хуже.

«Притворяясь, что он охватывает другие планы…»

Я о притворщиках не говорила.

Дипломов я тоже не раздавала, я только назвала Пастернака и Маяковского, которым мой диплом не нужен.

* * *

Эйснеру я отвечаю: спасибо за защиту и прибавляю, что так себя защитить, как он — меня — я бы не посмела. Обывателя я не трогаю — пока он меня не трогает, т. е. — не судит.

Слониму:

— «Поэт — вне порядка вещей».

Я бы сказала: он в ином порядке вещей, в порядке иных вещей, остается установить — каких. И еще прибавила: он — единственный порядок вещей, всё остальное — непорядок.

Отход от общества не есть отход от человечности, от человечества. Есть — приход к нему.

«Под колпаком…»

Рильке жил под колпаком целого неба, т. е. под куполом.

* * *

Газданову:

— Я вовсе не предполагаю, что отлично разбираюсь в современности. Современность — вещь устанавливаемая только будущим и достоверная только в прошлом.

* * *

Сергею Яскому:

— Благодарность за непосредственный привет, пользуюсь случаем, чтобы поблагодарить его за длительность его внимания, он приветствовал мою первую книжку в 1911 г.

(В зале эффект, ибо автором книжки в 1911 г. — не выгляжу.)

* * *

Первый образец мужского хамства я получила из рук — именно из рук — поэта.

Возвращались ночью откуда-то втроем: поэт, моя дважды с половиной меня старшая красивая приятельница[167] — и 14-летняя, тогда совсем неказистая — я. На углу Тверского бульвара, нет — Никитского — остановились. Мне нужно было влево, поэт подался вправо — к той и с той.

— А кто же проводит Марину? — спросила моя очень любезная и совестливая приятельница.

— Вот ее провожатый — луна! — был одновременный ответ и жест занесенной в небо палки в виде крюка.

Из-за этой луны, ушибшей меня как палкой, я м. б. и не стала — как все женщины — лунатиком любви.

Seit diesem Augenblick, lieber Rainer, hat sich meiner der Mond angenommen.[168]

* * *

Мёдон, 16-го февраля 1932 г. — в 21/2 раза старшая я. А нынче в 2 раза младший тогдашней меня Мур в первый раз пришел с вокзала один домой.

* * *

Поэт не может воспевать государство — какое бы ни было — ибо он — явление стихийное, государство же — всякое — обуздание стихий.

Такова уже природа нашей породы, что мы больше отзываемся на горящий, чем на строящийся дом.

Б.[169] (разбой).

Разбой и богатырство — та же стихия, и он в России — воспет.

* * *

Я позволяю «организовывать свои страсти» только своей совести, т. е — Богу. Чем государство выше меня, нравственнее меня, чтобы оно организовывало мои страсти?

Il faut obéir à Dieu — plutôt qu’aux hommes.

(St. Paul)[170]

* * *

(Затем — просьба об авансе — чего никогда не делаю — и об этом пишу — и заключение:)

— Как неприятно просить! По мне — и квартиры и статьи должны были бы идти даром.

* * *

Il n’y a qu’un seul enfant, une seule vieille, une seule jeune fille, un seul poète.[171]

* * *

Nicht ich liebe den Dichter, aber jedesmal habe ich das Gefühl, dass er mich liebt: dass er mich liebt.[172]

* * *

Que la terre est dure quand on tombe![173]

* * *

…Воскресные брюки — с воскресною юбкой

(Воскресные загородные поездки парижских любящих)

* * *

Реплики моим оппонентам на моем чтении «Искусство при свете Совести».[174]

Слониму: — Природа не бесстрастна, ибо закон ее (один из ее законов!) борьба, со всеми ее страстями. Бесстрастно правосудие, знающее добро и зло и не прощающее.

* * *

Я вовсе не говорила, что искусства судить нельзя, я только говорила, что никто его так осудить не сможет, как поэт.

* * *

Человечество живо одною

Круговою порукой добра

стихи моей монашки я отстаиваю и формально. На всякого мудреца довольно простоты. М Л до этой простоты — не дошел.

М. Л. говорит, что я говорю о себе лично, но говоря о себе лично, я говорю о поэте, о всей породе поэтов, поэтому это не мой личный случай, а личный случай всей Поэзии.

* * *

Бальмонту.

Моя тема не нова. Я не хочу нового, я хочу верного.

Милый Бальмонт, твои слова: «Гроза прекрасна, а сожженный дом и убитый человек — такая мелочь» — есть слова одержимого стихией. Твоими-то устами и гласят стихии.

* * *

Адамовичу:

— Если Адамович мне не верит — дело в нем, а не во мне.

* * *вернуться

166

Состоялся 21 января 1932 г.

вернуться

167

Спутниками Цветаевой были, по-видимому, поэт Эллис и Лидия Александровна Тамбурер (1870 — ок. 1940), близкая приятельница Цветаевой, по профессии зубной врач.

вернуться

168

С этого мгновения, дорогой Райнер, луна взяла на себя заботу обо мне (нем.).

вернуться

169

Возможно: «большевики», «большевизм».

вернуться

170

«Должно повиноваться больше Богу, нежели человекам» (Ап. Павел) (фр.).

вернуться

171

Есть лишь один ребенок, одна старуха, одна девушка, один поэт (фр.).

вернуться

172

Не я люблю поэта, но каждый раз у меня чувство, что он меня любит: что он меня любит (нем.).

вернуться

173

Как тверда земля, когда падаешь! (фр.)

вернуться

174

Состоялось 26 мая 1932 г.