— Само собой, вашей величество! Не в пример свободнее было бы. Только сомнительно…

Но царь продолжал, не слушая Маркова:

— Нет, Егор, ты подумай: ежели таких махин изрядное число построить, они могут ткацкие и прядильные станки двигать, молотами бить, кои гвозди куют! Знатно бы получилось! Сколько людей освободилось бы!

— Людей-то нам надобно, ваше величество! Сколько я по фабрикам ни ездил, стон стоит: «Работников надо!» Да вот в последний раз посылали вы меня на игольную фабрику Томилина, что в Переяславском уезде. Приехал, говорю: «Государь вами недоволен: иголок мало даете, даже Адмиралтейству не хватает паруса шить!» А Томилин в ответ: «Мне потребно сто человек для исполнения всех заводских работ, а у меня двадцать восемь». И везде так.

Царь тяжело вздохнул:

— Уж не говори, Егор! Как кладоискатель за сокровищем, гоняюсь за человеком, а где его взять? Земля велика, а людей мало! Работников в города насильно забирал, крестьян закреплял за фабриками, нищих, бродяг, монахов — долгобородых бездельников, — всех к делу приспособил, и всё недостаток.

Егор слушал царя. Слова Петра воскресили в памяти токаря и трудную его молодость, и каторжную жизнь работных людей, которую он наблюдал на заводах, и рассказы брата о великой крестьянской нужде.

«Людей не хватает, — подумал он. — А ведь есть они, только не видит царь».

Нерешительно, пугаясь собственных слов, Егор предложил:

— А ежели бы, государь, крестьян у помещиков взять да на фабрики определить?

Царь бросил на Маркова потемневший взгляд и закричал:

— В советчики лезешь? Место свое забыл? Вишь залетела ворона в высокие хоромы! — Петр сердито передразнил: — «Крестьян у господ взять»! А того не ведаешь, дурачина, что на дворянах все государство стоит, что первый дворянин — это я сам?! Нет, видно, избаловал я тебя своей милостью, что ты уж зазнаваться стал!

Слушая гневную отповедь царя, Егор стоял ни жив ни мертв. Едва нашел он в себе силы пролепетать:

— Прощения прошу, государь! Не подумавши сболтнул.

— То-то, не подумавши. Твое дело над станками думать, а не государевы заботы на себя брать.

Но, внимательно посмотрев на Егора, царь успокоился. «Бунтовских мыслей нет у него, — подумал, — так, от дурости ляпнул». И уже ласковее сказал:

— Ладно, на первый раз прощаю, но больше — не забываться у меня! Давай лучше о деле говорить. Вот Орфиреус не выходит у меня из головы. Я бы все-таки у него махину купил.

Егор, все еще не опомнившийся от страха, сказал дрожащим голосом:

— Оно бы хорошо перпетуй-мобиль заполучить, ваше величество, да только не верю я в него.

— Гм… гм… — Петр призадумался. — А может, этот Орфиреус до такого оборота додумался, какой никому еще в голову не приходил?

Вошел Арескин.

— Ваше величество, разговоры вредят вашему здоровью. Выпейте микстуру.

— Поди прочь со своими микстурами. — Царь сердито затеребил отросшие за время болезни усы. — Мне с моим механикусом здоровее разговаривать.

— Ваше величество, — грозно заговорил доктор, — или вы не хотите выздороветь?

— Фу, надоел, — с досадой сморщился царь. — Ладно уж, ступай, Егор! О махине Орфиреуса думай! Может, свою такую домудришься сделать? Не все же немцам верхи снимать, я чаю, наши, русские, посмекалистей, а?

Марков низко поклонился царю и, пятясь, вышел в дверь. Чувство неизъяснимой тревоги и неудовлетворенности одолевало его. Ему показалось, что он стал меньше ростом, незначительнее, что никто не обращает на него внимания, никто не кланяется ему, хоть он и царский механикус.

— Ворона, — горько прошептал он и со стыдом вспомнил, как перетрусил перед царем. — А что Илья сделал бы на моем месте? Так же бы у него поджилки затряслись? Ну, нет… Илья все бы ему высказал начистоту, а там хоть и голову под топор.

Мрачный, униженный и опустошенный вернулся Егор в мастерскую и удивил подмастерьев тем, что до самого вечера не сказал ни единого слова.

— Верно, от царя попало, — шептались ребята.

На следующий день Маркова опять вызвали во дворец. Со странным чувством робости, которого прежде не знал за собой, Егор шел к царю.

— А вдруг опять за вчерашнее точить начнет? Правду матушка говорит: близ царя — близ смерти.

Опасения Егора не оправдались: царь неожиданно завел с ним разговор о порохе.

— Ведомо ли тебе, сколько мы пороху в год тратим?

— Нет, государь, неведомо.

— Так вот, я тебе скажу: ни много ни мало — тридцать тыщ пудов!

Марков ахнул:

— Тридцать тыщ! Это куда же такую уйму?

Царь коротко рассмеялся и охнул: закололо в боку.

— Ты думаешь, война со шведами на убыль пошла и пороху мало надо? Не так, Егор! Порох и в мирное время зело потребен: для воинского учения. Плох тот полководец, что, сберегая порох, позволяет солдатам его только в бою расходовать! Они и израсходуют, да понапрасну… — Петр усмехнулся. — А сколько пороху нам для флота надобно! На море из пушки не скоро стрельбу поймешь, и покуда научишься попадать, много зелья зря уйдет. Не догадываешься ты, Егор, к чему я эту речь клоню?

Егор вопросительно посмотрел на царя.

— Годов восемь тому назад, — продолжал Петр, — уговорили меня все пороховое дело сдать на откуп. Контракты с другими заводчиками я порушил, и стал зелье в казну доставлять один пороховщик. Что ж ты думаешь, хорошо это получилось?

— Не знаю, государь, — ответил Егор. Он боялся высказывать свои мысли открыто, помня урок, полученный за «высокоумничанье». — Вам об этом судить.

Царь улыбнулся: он понимал настроение Егора и был доволен.

— Золотые слова! И теперь мы таковой политик проводить бросили. Разрешаем свободно торговать, свободно строить заводы, фабрики. На Москве поставили мельницы Аникиев, Бельский, Селиверстов. Мы даже казенные заводы частным персонам начинаем передавать: хозяин больше старанья к делу окажет, чем мой приказный. Вот тут-то мы с тобой, Егор, подошли к настоящему разговору. Я ведь из Москвы всё фабричное дело сюда, в Питер, перетаскиваю. Хочу, чтоб все здесь, у меня на глазах, было. Литейный двор учредил, на коем ты работал, пороховых мельниц казенных понастроил. А дело-то на них плохо идет! Есть у меня хорошая фабричка на реке Сестре, и мыслю я передать ее в надежные руки. — Петр помолчал. — Возьмешь?

— Что вы, ваше величество! — испугался Марков. — Какой из меня фабрикант? И беден-то я…

— Денег из казны заимообразно отпущу, сколько на обзаведение потребуется.

— Нет уж, увольте, государь! — взмолился механик со слезами в голосе. — Неужто за вчерашнее хотите от себя удалить?

Петр рассмеялся.

— Испытывал я тебя. Знаю, от меня не захочешь уйти. А вот проглядывал я свою книжечку и вычитал там фамилию Ракитина, предивного счетчика. Он, кажется, приятель твой? Этот подойдет?

— Иван Ракитин?! — воскликнул обрадованный Марков. — За него ручаюсь смело! Всякое фабричное дело поймет отлично и большую пользу произведет.

— Кому? — Петр хохотнул.

Марков вежливо улыбнулся:

— Конечно, в первую голову себе. Но и казне тоже.

— Возьмется ли он за пороховое дело?

— Возьмется, государь, головой ручаюсь — возьмется!

— Веди его к генерал-фельдцехмейстеру[151] договор заключать!

Машина Орфиреуса не выходила у Петра из головы. Царь не раз призывал к себе Егора Маркова, и между ними велись долгие споры, во время которых Егор доказывал, что «вечную» машину построить нельзя и что немец Орфиреус просто мошенник.

Кончилось тем, что царь предложил:

— Поезжай, Егор, в Германию! Там на месте проверишь, дельная это выдумка или обман.

Маркову с большим трудом удалось отклонить от себя ответственное поручение.

Царь поручил осмотреть «изобретение» Орфиреуса одному из своих советников — Остерману.

«Вечный двигатель» приносил Орфиреусу немалый доход, и он запросил с русского правительства сто тысяч ефимков.

151

Генерал-фельдцехмейстер — начальник артиллерии.