Интересно первое знакомство Тычины с Подвойским. Прежний репетйтор, по словам Павла Григорьевича, представлял собой настоящего зверя — строгого, глухого к слезам и просьбам детей и подростков.

И вот из комнаты репетитора вышел высокий незнакомец с зеленоватыми, чуть насмешливыми, но добрыми глазами.

— Здравствуйте, мальчики.

Запуганные мальчики безмолвствовали. Тогда незнакомец пожурил их за беспорядок в комнате. Павло и его друзья недоверчиво косились на высокого семинариста. Говорит ласково, а расскажи ему всю правду, вдруг донесет начальству? Может, выпытывает?

— Я люблю порядок и чистоту! — заявил незнакомец и поглядел на карманные часы. — Вы живете в грязи, за вами плохо паблюдали. Почему у вас сапоги рыжие да желтые, словно горчицей помазаны?

— Так ваксы не дают… — пожаловался кто–то.

— Будет вакса! — пообещал удивительный семинарист. — А кроме того я добьюсь, чтобы всем вам выдали галоши, рукавицы и башлыки. Как же иначе? Грязь, снег…

— Галоши и башлыки — вот бы здорово! — мечтательно протянул кто–то.

— Все будет! — уверенно пообещал незнакомец. — Только учитесь хорошо.

— А кто вы такой? — осмелев, полюбопытствовал застенчивый Павло.

— Ваш новый репетитор. А зовут меня Николай Ильич.

— А фамилия?

— Подвойский.

Николай Ильич, сдвинув брови, строго оборвал служителя, отставного солдата, назвавшего ребят «лопарями–голодальщиками». Он не любил обидных прозвищ. Но узнав, что Павло и его друзья и в самом деле голодные, тут же принес им из репетиторской свой хлеб, две булки и кусковой сахар.

— Самовар еще горячий! Пейте, хлопчики, чай! — и вдруг губы Подвойского скривились. — Ох, эти мне отцы святые! Чуть вас не уморили. Ох, и отцы, чтоб их… — и ушел в репетиторскую, чтоб ребята не слышали накипевшего горького слова.

Естественно, что такого «репетитора», вожака семинаристов–бунтарей, организовавшего маевку на лодках, в конце концов вышибли из семинарии.

— Самые светлые воспоминания храню я в своем сердце о Николае Ильиче Подвойском, — говорил Павел Григорьевич. — Моего воспитателя (я его только так и могу назвать) встретил я на раннем пути, когда еще только–только начинало формироваться мое отношение к людям.

Свое известное стихотворение «И от царей и от вельмож», написанное в 1927 году, Павло Тычина посвятил своему учителю, ставшему в Великом Октябре председателем петроградского Военно–Революционного комитета.

И от царей и от вельмож Осталась омерзенья дрожь, И ужас жизни, что отвратна, И несмываемые пятна. (Перевод Л. Озерова)

Вслед за Владимиром Маяковским Павло Тычина рисует образ Подвойского и в других своих стихотворениях. Так, в стихах «О юном Васыле», вспоминая своих черниговских друзей Васыля Эллана–Блакитного, Виталия Примакова, Юрия Коцюбинского и других, поэт пишет:

Чернигов отвечал по чести на посвист царского бича. Про Николая Ильича Подвойского приходят вести. Тут след его трудов и дел. Он в монастырском хоре пел. Он знал, когда он жил меж нами, что революционный дух зажегся в нем — и не потух. Он бросился в борьбу, как в пламя. Недавно же узнали мы: Подвойский вышел из тюрьмы с мечтой о новом грозном часе. Там, где Путиловский завод работает… Там свой народ, и хорошо в рабочей массе. Васыль Эллан, Васыль Эллан! Был тесен матери чулан, а в нем так много сберегалось… Нет, бурю встретим, не дрожа, на остром лезвии ножа решимость смелого рождалась! (Перевод А. Гатова)

Грянул грозный семнадцатый год, и ВРК, который возглавлял Подвойский, назначил юного большевика — прапорщика Юрия Коцюбинского одним из своих комиссаров. А в девятнадцатом Николай Ильич стал наркомвоенмором Украины. Вот стихотворение «Чтоб Украине твердо стать (Киев 1919 года)» о встрече Тычины со своим учителем.

Подвойский в Киеве, Подвойский! Во мне проснулся дух геройский — пойду искать! Я был бы рад, как никогда… Он послан Лениным сюда, чтоб Украине, Украине твердо стать. (Перевод Д. Седых)

Вторым учителем юного Павла Тычины был Михаил Коцюбинский, который повстречал его в роще за этюдником. Много благодарных слов посвятил Павел Григорьевич этому чудесному писателю и человеку, окрылившему молодого поэта и всюду горячо пропагандировавшему его творчество, даже на далеком острове Капри, где лечился Максим Горький.

«Знаю я Вас давно, мне много нежно — как он изумительно умел говорить о людях — рассказывал о Вас М. М. Коцюбинский, читая некоторые Ваши стихи», — писал позже Горький Тычине.

Наведав за год до смерти свой родной город, поэт написал стихотворение «Глубокие следы (С товарищами своими посетил я Чернигов в 1966 г.)». Снова вспомнил Подвойского и литературные «субботы» у Михаила Коцюбинского, к которому семинаристы пробирались тайком от охранки.

…Молчат соборы, с молчаливой бурей моих воспоминаний говоря. Наш Примаков, наш Коцюбинский Юрий глухою ночью вышли на царя. Какими же хлестало их ветрами! Отрады память с памятью беды слились в минувшем… А вослед за нами, за нами вслед — за нашими следами, в проталинах лазоревой воды, в заторах — все глубокие следы, глубокие следы… (Перевод А. Голембы)

Гигантская память Павла Тычины, как океан, держала на своих крутых волнах образы учителей, друзей–единомышленников, современников и далеких предков.

Вот передо мной два тома его стихотворений и поэм в русских переводах, вышедшие недавно в издательстве «Художественная литература». Отсюда я брал все предыдущие цитаты. Смотрите, какой каскад образов замечательных сынов и дочерей украинского народа! От прозорливого Сковороды и великого Тараса до мятежной Леси Украинки и звонкоголосой Оксаны Петрусенко. А рядом — образы сыновей братских народов. Почетное место среди них — Владимиру Маяковскому.

Чтоб слышать всех, в кого я так влюблен, распахиваю настежь в доме дверь я. Но кто же первый? Маяковский. Он не выйдет у народа из доверья. Давно, когда–то встретившись в пути, меня, как брата, обнял он за плечи. И мне как будто легче вдаль идти, сильнее стал я после этой встречи. (Перевод Н. Асанова)