Париж, 1940

5. «Опять на солнечной вершине…»

Опять на солнечной вершине таинственно сомкнулся круг, — ни встреч разлучливых отныне, ни связывающих разлук. Опять, на старость глядя, юный, один отшельником живу, разгадываю сердца руны и вижу сказки наяву…

Париж, 1923

6. «Солнце, солнце, звоны тишины!..»

Солнце, солнце, звоны тишины! Голову апрельский воздух кружит. Запах ветра, голубые лужи, трепет расслабляющий весны. Талый снег бурливые ручьи заплели в узоры на полянах, плавится в дымящихся туманах розовое золото земли.

Прага, 1921

7. «Любовь, балуя напоследок…»

Любовь, балуя напоследок, опять наведалась ко мне. Вкус любви все так же едок, нет воды в ее вине. Причастье страстное все то же, и так же чаша глубока, счастье на тоску похоже, счастьем кажется тоска.

Женева, 1929

Скеле («Быль пасмурный Февраль. Всходила чуть трава…»)

Быль пасмурный Февраль. Всходила чуть трава, белели в порослях подснежники лесные, пустынный вечер гас и золотил едва крутые скаты гор и тучи дождевые. Местами на камнях весенний таял лед, и было холодно. Шумел поток в ущелье. Измученный тщетой томительных невзгод, не радуясь весне, я брел на новоселье. Куда? Не все ль равно! Я шел вперед, вперед, к мешку дорожному приучивая спину, туда, где не было южнобережных вод, через Шайтан-Мердвен в Байдарскую долину. Без цели, наугад. Скорей, куда-нибудь! Дубы корявые, ободранные буки, как злые нищие, мне преграждали путь, шипы кустарников кололи больно руки. Все выше между скал вилась моя тропа. Вот — перевал, и вниз кремнистая дорога, и снова хилый лес и камни и толпа коряг обугленных, черневших так убого… И вдруг, — о, волшебство! — передо мной простор, согретый ласковым, лучисто-нежным югом, и в золоте зари чуть видимый узор холмов, раскинутых широким полукругом. Я ахнул… Никогда, нет — никогда во сне мне мир не грезился чудесней и безбрежней, и Божья красота не улыбалась мне спокойнее, добрей, блаженней, безмятежней! Прохладная изба. Из окон вдовий двор, — колодезь, клумбы роз, табачные сараи, соседок за стеной нерусский разговор, индюшек и гусей звонкого косых стаи… Мне все отрадно здесь, милей день ото дня: оладьи на обед и к ужину султанка, и эта пасека у ветхого плетня, и хлопотливая хозяюшка-гречанка, ее рассказ о том, как нынче трудно ей управиться одной с работой деревенской, и выводок ее подростков-дочерей, смущающих меня задумчивостью женской… Страдою полон день. С утра и млад и стар в чаирах боронит и поливает гряды. Не умолкает скрип нагруженных мажар, свершаются труды, как тихие обряды. Не налюбуешься! В окрестности брожу, — Все тропы исходил… В Узундже и Саватке друзей моих, татар, я навещать хожу: люблю наряды их и гордые повадки, неторопливый пляс на свадебных пирах, и верность древнюю гостеприимства праву, «селямы» важные, и в сакле, на коврах, степенный разговор и кофий по уставу. Настанет вечер. Тишь. Кузнечик засверлит, у завитых плетней — играющию дети. Мазин задумчивый на минарет спешит, и молча старики присели у мечети. Отчетливо звенят гортанный слова в вечернем воздухе, протяжный как стоны. Им вторить иногда, вдали, едва-едва церковный колокол. И вместе плачут звоны. Все ниже солнце… Вот в огне его луча холмов песчаные порозовели склоны и гаснуть. В сумерках, отрывисто мыча, понурые волы бредут в свои загоны. И дружною толпой, окончив страдный день в окрестных табаках, работницы-хохлушки пройдут по зеленям и, проплывая в тень, затянуть вольные, знакомые частушки. И Русью вдруг пахнет, и сердце защемит. Уйти бы вдаль, туда, в поля мои родные, где не избыть ни слез кровавых, ни обид… О, родина, прости! Воскреснешь ли, Россия? Весна давно прошла. Отпели соловьи, кукушка за рекой и та откуковала, повылетали пчел мятежные рои, и буйной зеленью долина заиграла. Короче солнца путь и жарче летний прах, уж высохли ручьи на дне ущелий сирых, черешня дикая поспела на горах, и яблони цвели и отцвели в чаирах. Как скоро! Поглядишь: румянятся плоды и пухнет помидор в соседнем огороде, желтеют пажити, огромный скирды насупились в полях. Уж лето на исходе! Но так же все горят и нежат небеса, и рано порану туманы гор колдуют, и по краям ложбин кудрявятся леса, и в рощах горлицы без устали воркуют. Все той же музыки мечтательной полна краса осенняя твоих угодий, Скеле, — и утра благовест, и ночи тишина, и звоны полудня, и вечера свирели…