XI. «Я чуда жду, заблудший пилигрим…»

Я чуда жду, заблудший пилигрим. И древние обряды литургии, все те же от времен Александрии, текут медлительно. Я внемлю им, и вижу: холм и три креста над ним, уснули воины, у ног Мессии простерты неутешные Марии, поодаль — осторожный Никодим. И слышу, вопль из далей Ханаана воззвал к Тому, Чье царство искони: Или! Или Лама савахфани! Мне страшно. Тмится солнце… Вспыхнув рдяно, померкли вдруг лампадные огни в туманах ладана, в грозе органа.

XII. «В тумане ладана, в грозе органа…»

В тумане ладана, в грозе органа чредой плывут видения времен: волхвы, апостолы, Пилат, Нерон, последний жрец над прахом Юлиана. Сбылось! Земля тиарой осияна, превыше царств Петра вознесся трон, и рыцари спешат, за сонмом сонм, на клик христолюбивого тирана. «В Иерусалим!» И рати слышат клик. Вот ринулись на воинов Корана и грабят Цареград Юстиниана. Пиры неправедных, закон владык, и торг, и блуд в кумирнях базилик… Сомкнулся круг священного обмана.

XIII. «Сомкнулся круг священного обмана…»

Сомкнулся круг священного обмана. Уж не стою ли посреди руин державы вознесенной до вершин и рухнувшей? Сомкнулся? Или рано? Кто скажет? Там — в моленной, у фонтана в саду своем разросшемся, один, торжественной неволи властелин, безмолвствует затворник Ватикана. Осиротел Твой Дом и стал чужим, в забвении — таинственней и строже. И кажется: Твои глаголы, Боже, из уст священника не к нам, живым, Но мертвые Тебя не слышат тоже… Распятый Иисус… Державный Рим!

XIV. «Распятый Иисус… Державный Рим!..»

Распятый Иисус… Державный Рим! Скрижали битв и шелест голубиный, боголюбви гласящие глубины, зломудрие богоотступных схим! Враги, народы — вихрем грозовым: норман и мавр, монгольские лавины, гуситы, альбигойцы, гибеллины, все, попранные посохом твоим. Бред шабашей и огненный Лойола, суд милости — костры средь площадей, и в пламени костра Савонарола… Все сгинуло. Все сгинет. Казни сей что избежит? О, Матерь всех скорбей, молюсь изгнанником в дверях костёла.

XV. «Молюсь изгнанником в дверях костёла…»

Молюсь изгнанником в дверях костёла. Величий дым… И мудрость и тщета. На всём, над всем над всеми тень креста. В родной земле и холодно, и голо. Иль человек лишь прихоть произвола, и все, чему названье красота, — неверия и веры слепота в даль запредельную святого дола? Что знаем, Господи! В веках горим и кровью жертвенной точится рана. Я чуда жду, заблудший пилигрим. В тумане ладана, в грозе органа сомкнулся круг священного обмана. Распятый Иисус… Державный Рим!

Прага — Париж. 1922–1926

AMOR OMNIA

Март Веньяминовне Абельман

На веницейском кладбище когда-то прочел я надпись: — Здесь почиет прах Лукреции и Гвидо, в небесах соедини! Господь, любивших свято. «Любовь, синьоре! — пояснил монах. — Жил Гвидо вольной птицей, да она-то была за герцогом ди Сан-Донато. Их тайну выдало письмо. В сердцах обоих заточил супруг: был зорок ревнивый герцог и душой кремень. А умерли они, спустя лет сорок, хоть жили врозь, да чудом — в тот же день». Монах умолк. И набегала тень… И древний ночь договорила морок. Он Мадонна! Сон приснился мне чудесный: как будто, по пути, я встретил вас близ Santa Carita. Был утра час, с дуэньей ты к обедне шла воскресной. Я — следом. Дверь — и с живостью прелестной ты обернулась… Синий омут глаз волшебно вспыхнул… Вспыхнул и погас, но озарил миры зарей небесной! Ах, этот взор (простишь ли ты мечте художника и дерзости невольной?) запечатлел я кистью на холсте: да светится, в нетленной красоте, безгрешный лик Владычицы Престольной моей тоской и страстью богомольной… Он О, сон обетованный, повторись! Пред образом твоим клоню колена, молюсь Единственной, над миром тлена боготворю таинственную высь. В одной мольбе слова мои слились, и не уйти от сладостного плена, — Лаура, лебедь райская, Елена, виденье вожделенное, продлись! Как льды вершин, я знаю, знаю — латы любви твоей… Но зноен Аполлон, лучи его разящие — закон, лобзанья огненного бога святы. Явись, явись! В то утро не лгала ты… О, повторись, обетованный сон! Опять молчишь, надменная синьора? Иль сердце без ответа на призыв? Или забыла сон? Иль, не забыв, раскаялась в короткой вспышке взора? Нет, не ропщу! В любви я терпелив, не отдаюсь отчаянью так скоро… Но ты молчишь. Больнее нет позора, чем эта казнь за пламенный порыв! Не знатен я. Копье свое, как жало, врагу мой пращур не вонзал в забрало, но солнце любящих в моей крови. Я беден. Пусть! Ничтожным не зови того, кому сокровищ Бога мало за тень, земную тень твоей любви. Ты прав, Мессир! Любовь — как полдень жаркий. Признаюсь ли? От солнечных лучей растаял лед… И прожурчал ручей, ручей души на языке Петрарки: Она «О, горе мне смиренной! Слишком ярки сверканья Феба, страшен зной речей — мне, в сумраке довременных ночей внимавшей лепету дремучей Парки… Дай вновь уснуть измученной рабе Всевышнего! На что она тебе? Обманет сон. Неволя жизни — пытка. И дни мои, и слезы о судьбе, за каплей капля на пергамент свитка — что жемчуга разорванная нитка». Он В немой дали небесных узорочий Творец качает мира колыбель, сквозь тьму, огонь и звездную метель — одна любовь у богоносной ночи. Туда — и дальше, к берегам земель, где тишина блаженный рай пророчит и Матерь Древняя во сне бормочет, разматывая вечную кудель! Туда — в Эдем любви, за грань вселенной, где веет Дух, начало всех начал, и нас венцом бессмертья увенчал Энтелехии свет неизреченный, — где купиной звезды благословенной светильник наш вовеки просиял! Она Хвала певцу! Рассудок ослеплен сияньями божественного лона, и поклянусь я мудростью Платона: всемудры Аристотель и Платон! Ах, царственна любви твоей корона звездоубранная, и вознесен в селенья горние наш… грешный сон, так близко от церковного амвона… И все ж боюсь, — открыться ли шутя? — что, на земле о неземном грустя, я изменить могу бесплотной яви, что грусть моя не о надзвездной славе, что все-таки я женщина, хотя… быть женщиной, как будто, и не вправе. Он Ленивый плеск, серебряная тишь, дома — как сны, и отражают коды повисшие над ними переходы и вырезы остроконечных ниш. И кажется, что это длится годы… Скользит луна по черепицам крыш. И где-то песнь, и водяная мышь, как тень, шмыгнет под мраморные своды. У пристани заветной не спеша в кольцо я продеваю цепь. Гондола покачиваясь дремлет, — чуть дыша прислушиваюсь: вот, как вздох Эола, прошелестит в окне ее виола… И в ожиданье падает душа. Она В окно — жасмины купой озаренной, ни звука из серебряной тиши. Каналы пусты… Ночь! — как хороши узоры вод и месяц отраженный. Ночь! Я безумствую. Нет сил влюбленной, изнемогающей унять души… Эвтетрпа милая, ко мне спеши, дай сердце выплакать виоле сонной! Ах, все, что не сказала б никому, ночь! — говорю без слов ему, во тьму, в мерцающую тишину лагуны, и думаю, перебирая струны: вон там, у пристани, любовник юный внимает, ночь! — безумью моему… Он Не может море укротить прилива, унять не может сердце страстных мук. На берега нахлынут волны вдруг. Ты слышишь? — пенятся, кипят бурливо… Судьба зовет, последний чертит круг, и ждать нельзя: любовь нетерпелива и только безрассудная — счастлива. Прочь из Венеции! Со мной, на юг! Там, где-нибудь в заброшенном виллино, среди олив родного мне Урбино забыв твой герб и герцогский венец, тебе отдам всю душу наконец, — одной тебе: и кисти, и резец… И райской будет нам земля долиной. Он Доверимся созвездьям зодиака: перед постом, к восходу «Рыб», ночной у Дожа пир. Толпа зальет волной Пьяцетту… Жди условленного знака! С ватагой ряженых в чертог со мной войдет паяц. Шутник и забияка — приятель мой: где он, уж там и драка. Тогда — ко мне! Из двери потайной направо, вниз, среди переполоха вельмож и слуг. С меня бери пример: вперед, смелей — сквозь толпы скоморохов, гитан, волхвов, чертей и баядер!.. Гондола будет ждать у Моста Вздохов — без фонаря, и в маске гондольер. Она Ах, Гвидо, Гвидо, это ль искупленье? Коснулся уст божественный потир и расплескался весь. И рухнул мир. Мы — под обломками, и нет спасенья. Он знал, суровый муж, готовил мщенье… И только вышла я, покинув пир, смотрю — за мной, проворной тенью, сбир! Письмо! Была подкуплена дуэнья. А дальше? Милый! За тебя мой страх, всю ночь бессонную брожу в слезах: Совета Десяти не шутят слуги… Где ты? Спасен? Далеко ли? На юге? Иль — пойман, здесь, под сводами, в цепях — томишься о потерянной подруге? Он Послание твое слуга донес, — вручить ответ поклялся он… О, Боже! Я жив еще! Но стали дни похожи на темный бред, вся жизнь — как чаша слез. А впереди застенок и допрос: суд короток у веницейских дожей… Изгнанье? Нет. Уйду в обитель тоже — туда, в приют, где я младенцем рос. Бесцельно все в потоке мира шумном. Что дар мой без тебя? — унынье, гнет. Туда, к святым отцам — один исход! В монастыре я дружен был с игумном. Он милостив: тоску мою поймет, узнав тебя — не назовет безумным. Она Заутра я для мира умираю. Часы, как молот, бьют. B монастыре одна не сплю и плачу… На заре я принимаю постриг: дух вверяю и тело Господу. Любя, сгораю раскаянно на медленном костре, — как дым кадильный, возношусь горе, забыв о счастья, неугодном раю. И ты забудь! Не мучь души. Вернуть надежд обманутых не в нашей воле. На боль осуждены мы здесь, доколе накажет Бог… Молись! Когда-нибудь позволит Он и нам уснуть — уснуть и никогда не разлучаться боле. Он Рука дрожит, глаза мои слабы и память омрачается затменьями. Былое смутно и томит виденьями, а в кельях ждут отшельничьи гробы… Но тень твою, возлюбленной рабы Всевышнего, зову я песнопеньями, и кажутся года разлуки звеньями связавшей нас таинственно судьбы. Звезда любви все ближе, все огромнее, любви вселенской тайная звезда— На небесах тебя, земную, вспомню я, и ты со мной пребудешь навсегда. Представ Творцу, воскликну: Amor omnia! И ты, небесная, ответишь: да.