На службу вышли Ивановы В своих штанах и башмаках.

Если бы, скажем, в серых штанах, уже ничего не было бы удивительного; энергия слова здесь именно в отсутствии эпитета.

В голых словах авторская оценка дана в скрытом виде; раскрыть ее предоставляется читателю. Но Заболоцкий «Столбцов» знает и другое отношение к слову. По самой сути лирика — своего рода экспозиция идеалов и жизненных ценностей человека, но также и антиценностей — в гротеске, в обличении и сатире. В «Столбцах» мир антиценностей — это мир мещанского понимания жизни, отраженный в словах умышленно скомпрометированных, будь то слова грубо-бытовые или подчеркнуто книжные, «красивые». В этом плане с Заболоцким 30-х годов сближается Олейников с его гротескной стихией «галантерейного» языка в новом обличии.

Антиценность в поэзии всегда соотнесена с ценностью, явной или подразумеваемой. В стихах раннего Заболоцкого рядом с разоблачением живет утверждение — природы, знания, творческой мысли. И, утверждая, Заболоцкий, подобно Хлебникову, не боялся прекрасных слов, освященных традицией.

Лицо коня прекрасней и умней. Он слышит говор листьев и камней. Внимательный! Он знает крик звериный И в ветхой роще рокот соловьиный. И зная все, кому расскажет он Свои чудесные виденья? Ночь глубока. На темный небосклон Восходят звезд соединенья. И конь стоит, как рыцарь на часах, Играет ветер в легких волосах, Глаза горят, как два огромных мира, И грива стелется, как царская порфира.

А в «Торжестве земледелия» — о могиле Хлебникова:

Вкруг него томятся ночи, Руки бледные закинув. Вкруг него цветы бормочут В погребальных паутинах…

Для Заболоцкого все это не было уступкой «истлевшим культурам». Одухотворенным предстает лицо коня, о Хлебникове говорит бык. Заболоцкому понадобились здесь высокие слова, но в его контекстах они, сохраняя испытанную временем эмоциональность, должны были освободиться от своих наследственных смыслов; они тоже должны были стать чистым и точным называнием предмета, но только предмета прекрасного.

В подлинной поэзии традиция служит новым целям. Чем традиция хронологически ближе, тем упорнее навязывает она слову свои собственные значения. И Заболоцкий среди сложных своих счетов с «истлевшей культурой» недавнего прошлого искал опору в прошлом отдаленном, в обращении к русскому XVIII веку.

В конце 20-х годов имелось у меня нечто вроде альбома. Полностью он не уцелел, но сохранились листы с автографом Заболоцкого. В доме Гофманов обсуждался (вероятно, не очень серьезно) проект: раздобыв моторную лодку, совершить на ней большое путешествие, — подробности уж не помню. Путешествие не состоялось, к моему огорчению, — я выросла на Черном море и на всю жизнь сохранила пристрастие к воде и всевозможным лодкам. По этому случаю и был написан в мае 1928 года «Драматический монолог с примечаниями» — стихотворение шуточное, пародийное, в значительной мере стилизованное под XVIII век (особенно примечания[31]). Стилизован в этом духе даже почерк. «Монолог» любопытен тем, что интерес Заболоцкого к XVIII веку вышел в нем на поверхность — в шуточной, но характерной для Заболоцкого форме.

Привожу текст целиком, с пропуском двух упомянутых в нем фамилий.

«ДРАМАТИЧЕСКИЙ МОНОЛОГ

с примечаниями.

Обладательница альбома сидит под сению лавров и олеандров. Вдалеке видны величественные здания храмов и академии. Подходит автор.

Автор

(робко и несколько растерянно)

Смиряя дрожь своих коленок, стою у входа в Иллион[32], Повсюду тысяча…… и… миллион. О Лидья Яковлевна, каюсь — я так недолго протяну; куда пойду, куда деваюсь, в котору сторону шагну???

(Оглядывается по сторонам, горько улыбается и замолкает. Проходит минута молчания. Затем автор устремляет взор в отверстые небеса и продолжает мечтательно.)

Одна осталась мне дорога — терновый заказать венец, а также вымолить у бога моторной лодки образец. И перед склонами Урала про все на свете позабыть, стрелять волков из самопала[33], киргизок маленьких любить…

(Внезапно умолкает. Воспоминания тучей ползут на его челе. Глаза горят недобрым пламенем. Скрестив на груди руки, он продолжает глухим голосом.)

А здесь любить? O, Sancta mater! Здесь дамы строже старика, литературных дел Ковнатор и та была не так строга.

(Внезапно спохватившись.)

Ай-яй, я, кажется, не то хотел сказать… Ну, не буквально… Но жизнь, ей-богу, так печальна: стихи, обед, вино, лото — не то! Ей-богу — все не то…

(Умолкает. Тишина. Вдруг — протягивая руки к обладательнице альбома.)

Ах, до свиданья, до свиданья! Бокалы выше головы! Моторной лодки трепетанье слыхали ль вы, слыхали ль вы?[34] …Повсюду тишь и гладь реки, свистят, играя, кулики, и воздух вятского затона прекраснее одеколона. Дышали ль вы?    Нет! Не дышали! Слыхали ль вы?    Нет! Не слыхали! И я как будто не слыхал…

(Посмотрел на собеседницу. С отчаянным воплем.)

Я, Лидья Якольна[35] нахал! Мошенник я, мерзавец, тать! Как можно этим Вас пытать?

(Вкрадчиво)

Но Вы не сетуйте на время, мой незабвенный меценат, Вергилий в дебрях „Академий“[36], в версификациях — Сократ. Не сетуйте, ведь все мы, люди, — мерзавцы, тати и лгуны[37], но все-таки выходим „в люди“[38] и долетаем до луны[39], и вот Вам вывод, даже тати имеют нечто людям дати…[40] вернуться

31

Они подобны примечаниям Козьмы Пруткова к «Военным афоризмам».

вернуться

32

Автор не силен в мифологии, но все же термин сей примечателен. — Здесь и далее примечания к тексту Н. Заболоцкого, автора-сочинителя.

вернуться

33

Употребление сего орудия свидетельствует о героической натуре автора, который решается выйти на охоту со столь древним приспособлением.

вернуться

34

Явный, но неудачный плагиат.

вернуться

35

Сие сокращение слогов как нельзя лучше свидетельствует о душевном волнении автора.

вернуться

36

Имеется в виду издательство. — Примеч. Л. Гинзбург.

вернуться

37

Сего понять невозможно иначе как явную ложь и клевету.

вернуться

38

И сие свидетельствует лишь о низменном состоянии души сочинителя.

вернуться

39

Безрассудная самонадеянность и ложь.

вернуться

40

Сии скорее отъемлют, нежели дают. Поистине сочинитель потворствует падению нравов.