мотоциклах, будоража окрестности ревом, промчались по городу.

Кафе находилось на окраине города, в гостинице с ни о чем не говорящим названием «Уктус». Рядом

лес, наполняющий воздух ароматом хвойных деревьев.

Я окинул помещение взглядом. Стены из декоративной кладки красного кирпича, столы под белыми

скатертями, стулья с деревянными спинками и мягкими, обтянутыми оранжевой тканью сиденьями, барная

96

стойка и пара плазменных экранов на стенах. Официант встретил нас как родных! Мы были единственными

посетителями кафе, что давало право разговаривать в полный голос и чувствовать себя вольготно.

Вадик поставил на стол привезенную с собой трехлитровую бутылку виски «Джек Дэниэлс» на

металлической подставке, дающей возможность наклонять бутылку и наливать содержимое, не держа ее в

руках. Начало вечера я помню хорошо. А потом от количества выпитого время словно раздвинулось. Всё

вокруг стало умилять. Голоса зазвучали громче. Уже начало казаться, что я довольно успешно мимикрировал

в русского байкера и эти парни – моя семья! Во мне проснулся странный кураж. Отчаянно хотелось влиться

в ряды этих покорителей дорог.

Рядом со мной сидел немногословный мужчина лет сорока пяти по имени Андрей. Его большие

умные глаза оставались грустными, даже когда он смеялся. Еще один, Дима, показался богатырем,

сошедшим со страниц русских сказок, – русые волосы, щетина, карие глаза и правильные славянские черты

лица. Пятый – Вадик. Этот был из тех, кто нравится всем женщинам, – черные волосы, легкая небритость и

голубые глаза. Добавим к этому еще приятную манеру держаться с собеседником. Душой компании,

безусловно, был Вентура – невысокий, кареглазый, атлетического телосложения, с густыми, торчащими в

разные стороны русыми волосами. Говорил он живо и образно, обволакивая своей харизмой. Всех их

объединяло наличие дорогого транспорта, престижных часов и высокого интеллекта, который невозможно

скрыть даже за двухнедельной небритостью.

– Ну, давай рассказывай, чем почти три года занимался в Америке?

– Учился заново ходить и разговаривать.

– А сейчас какие планы?

– Завтра улетаю обратно в Бостон. Нашел там работу.

– Какую, если не секрет?

– Небольшая должность в нефтедобывающей фирме, – уклончиво ответил я.

– Дороги у вас отменные, – вступил в беседу Дима. – Мы с Андрюхой два года назад проехали всё

Восточное побережье США.

Наконец с расспросами было покончено, и потекла беседа, наполненная именами, которые мне ни о

чем не говорили.

Трехлитровая бутылка виски необратимо теряла свое содержимое. Пили парни по-взрослому,

приличными такими дринками. Мысли в голове замедлили свой привычный ход и сейчас практически

топтались на месте, сосредоточившись лишь на любом горизонтальном двухметровом участке поверхности,

способном вместить мое захмелевшее тело. Я вдруг перестал выражать свои мысли на русском языке и по-

английски объяснял Богатырю, что хочу домой.

– Ох и клинануло тебя, Малец, – восхищенно промолвил тот. – Надо бы такси вызвать. Кто знает

его адрес?

– У меня есть телефон его брата, сейчас скажу, чтоб подъехал, – ответил Антон.

Дальше я потерял ощущение реальности, утратил представление о времени и пространстве. Помню

лишь потертый, пахнущий машинным маслом и бензином салон. Меня прилично укачало на российском

асфальте, и, выйдя из машины, я тут же расстался с содержимым желудка.

Наступило утро, вернее сказать полдень. Птицы надрывались, исполняя оду теплому апрельскому

солнцу, через открытую балконную дверь в комнату вливались их трели.

Я открыл глаза – потолок слегка качнулся. Я поморщился. Во рту всё пересохло, язык стал большой и

неповоротливый, покрытый коркой с привкусом вчерашних рвотных масс. Решив двигаться в сторону кухни,

я осторожно сел на диване. Тут же стены пустились в хоровод. В голове, словно тяжелая ртуть, что-то

медленно перекатилось, вызывая новый приступ тошноты.

На полу, возле моего изголовья, кто-то предусмотрительно поставил выцветший поцарапанный

пластиковый таз. Добравшись до кухни, я повернул ручку крана с фильтрованной водой и жадно выпил две

больших кружки. Внутренности в знак благодарности отозвались мелкой дрожью. Я закрыл глаза и,

опершись руками о край раковины, замер. К счастью, дома никого не оказалось. Уже покидая кухню, я

заметил на столе большую белую таблетку и записку от мамы: «Сыночек, это аспирин. Раствори его в

стакане воды. Мама».

Я бросил таблетку в стакан и, слушая ее успокаивающее шипение, опустился на табуретку. Чувство

вины переплеталось с чувством благодарности к этой прекрасной женщине. Проглотив жидкость,

обещающую облегчение, я поплелся к дивану. И почти сразу уснул. Я слышал, как вернулась из школы Катя

и, стараясь не шуметь, исчезла, закрывшись в своей комнате.

Когда я вновь открыл глаза, был уже вечер. А точнее, часы показывали семнадцать двадцать.

Вернулась с работы мама, и они с Катей, плотно прикрыв дверь на кухню, тихо переговаривались, сидя за

столом. Мне было стыдно смотреть им в глаза, но встреча была неизбежна. Я вспомнил, что мама хотела на

97

сегодня взять отгул, чтобы провести весь день со мной. А я всё испортил! Видя мое состояние, она

предпочла уйти работать.

Я решительно прошел в ванную, умылся, почистил зубы и даже побрился. Всё это делал медленно,

оттягивая явку с повинной.

Наконец, придав лицу приличный вид, я нарочито приободренной походкой вошел в кухню,

предварительно постучав в дверь. Встав в дверном проеме, я выдал заготовленную речь:

– Дорогие мои дамы, приношу извинения за столь неподобающее поведение. Обещаю, что вы меня

больше не увидите в столь недостойном виде.

Катя прыснула от смеха, прикрывая ладошкой рот. Мама удивленно приподняла брови и, недоуменно

смахивая хлебные крошки со стола себе в ладонь, ответила:

– Лешка, ну чего ты как клоун-то? Можно подумать, мы тебя никогда пьяным не видели!

Вероятно, речь звучала излишне пафосно, что соответствовало скорее Дэну Харту, чем Алексею

Мальцеву. Я стушевался. Патетика здесь была действительно неуместна.

– Садись за стол, голодный ведь. С утра ничего не ел, – добродушно ворчала мама, доставая из

шкафа тарелку.

Я, ссутулившись, сидел, стараясь дышать в сторону, чтобы стойкий запах перегара не долетал до

сидящей рядом Кати. Состояние было неважное. Слабость, легкая тошнота, мысли о еде вызывали рвотный

рефлекс.

– Катюха, вот, борщ сварила, пока ты спал. Он кисленький, самое то с похмелья, – щебетала мама,

ставя передо мной тарелку с горячим красным супом, сдобренным щедрой порцией густой сметаны.

Мама быстро покрошила на деревянной доске веточку укропа и посыпала его поверх сметаны в

тарелку. Аромат от блюда шел изумительный. Решив не показывать, как же мне плохо, я взял в руки ложку и

кусок ржаного хлеба.

Уже после первого глотка я понял, что жизнь возвращается в мое тело. Этот новый для меня суп

красного цвета был восхитителен! Забыв об этикете, я сидел, положив локти на стол, и активно поглощал

содержимое тарелки.

– Да не выскребай ты так, давай добавки налью, – сердобольно отозвалась мама.

– Угу, – только смог промычать я, пережевывая пищу, и протянул пустую тарелку.

Вторая порция оказалась не менее вкусной и исчезла в чреве с той же скоростью. Удовлетворенный и

расслабленный, я отправился на балкон курить.

Вообще, сегодня мы планировали всей семьей пойти в ресторан и отметить мой отъезд. В аэропорту

нужно быть в девять утра. Сейчас восемнадцать тридцать, и я сыт настолько, что даже лобстер под

мексиканским соусом в исполнении Даниэлы не заставит меня сдвинуться с места.