– Вам это знать ни к чему, почтенный господин, – ответил буддийский монах. – Дошло до нас, что в вашем дворце есть страждущие, и мы пришли им помочь.

– У нас двое нуждаются в помощи, – промолвил Цзя Чжэн. – Не знаю только, каким чудодейственным способом можно их исцелить.

– И вы спрашиваете об этом у нас? – вмешался в разговор даос. – Ведь вы владеете редчайшей драгоценностью, она может излечить любой недуг!

– Да, мой сын родился с яшмой во рту, – подтвердил Цзя Чжэн, взволнованный словами даоса, – на ней написано, что она охраняет от зла и изгоняет нечистую силу. Но мне ни разу еще не довелось испытать ее чудесные свойства!

– Это потому, что в ней кроется нечто неведомое вам, почтенный господин, – пояснил буддийский монах. – Прежде «баоюй» обладала чудесными свойствами, но заключенный в ней дух ныне лишился своей волшебной силы – страсть к музыке и женщинам, жажда славы и богатства, а также прочие мирские страсти, словно сетью, опутали ее обладателя. Дайте мне эту драгоценность, я прочту над ней заклинание, и она вновь обретет свои прежние свойства.

Цзя Чжэн снял с шеи Баоюя яшму и передал монахам. Буддийский монах взвесил яшму на ладони и тяжело вздохнул:

– Вот уже тринадцать лет, как расстались мы с тобой у подножья хребта Цингэн! Хоть и быстротечно время в мире людском, но твои земные узы еще не оборваны! Что поделаешь, что поделаешь! Как счастлив ты был когда-то!

Тебя тогда не связывало Небо,ты не был скован и земной уздой,Ни радости земные, ни печалине тяготили мир сердечный твой.С тех пор, как ты, бездушный прежде камень,одушевившись, стал на всех похож,Здесь, в мире бренном, и встречал и встретишьто, что на правду делят и на ложь.

Как жаль, что ныне приходится тебе нести бремя земного существования!

Налеты пудры, яркие румяна…А чистоты лучи затемнены!В неволе страждут селезень и утка[241] ,за окнами, как в клетке, пленены…Но сколь бы сон глубок ни оказался,пройдет, и пробужденья час пробьет,Как сменятся пороки чистотою,так, значит, справедливость настает!

Буддийский монах замолчал, несколько раз погладил яшму рукой, пробормотал что-то и, протягивая ее Цзя Чжэну, сказал:

– Яшма вновь обрела чудодейственную силу, будьте осторожны и не пренебрегайте ею! Повесьте яшму в спальне мальчика, и пусть никто к ней не прикасается, кроме близких родственников. Через тридцать три дня ваш сын поправится!

Цзя Чжэн распорядился подать монахам чаю, но те исчезли, и ему ничего не оставалось, как в точности выполнить все, что они велели.

И в самом деле, к Фэнцзе и Баоюю вернулось сознание, с каждым днем они чувствовали себя все лучше и даже захотели есть. Только теперь матушка Цзя и госпожа Ван немного успокоились.

Узнав, что Баоюй поправляется, Дайюй вознесла благодарение Будде. Глядя на нее, Баочай засмеялась.

– Чему ты смеешься, сестра Баочай? – спросила Сичунь.

– У Будды Татагаты забот больше, чем у любого смертного, – ответила Баочай. – К нему обращаются во всех случаях – когда надо спасти жизнь или защитить от болезней, даже когда надо устроить свадьбу. Представляешь себе, как он занят?

– Нехорошие вы! – краснея, воскликнула Дайюй. – У разумных людей вы ничему не учитесь, только и знаете, что злословить, как эта болтушка Фэнцзе!

Она откинула дверную занавеску и выбежала из комнаты.

Если хотите узнать, что произошло потом, дорогой читатель, прочтите следующую главу.

Глава двадцать шестая

На мостике Осиной талии влюбленные обмениваются взглядами; у хозяйки павильона Реки Сяосян весеннее томление вызывает тоску

Через тридцать три дня Баоюй выздоровел, ожог на лице зажил, и он снова поселился в саду Роскошных зрелищ. Но об этом мы подробно рассказывать не будем.

Надобно вам сказать, что Цзя Юнь дни и ночи дежурил у постели Баоюя, когда тот болел. Сяохун тоже ухаживала за больным вместе с другими служанками. Часто встречаясь друг с другом, молодые люди постепенно сблизились. Однажды Сяохун заметила у Цзя Юня платочек, очень похожий на тот, что она потеряла. Но спросить об этом юношу она постеснялась.

Цзя Юнь после выздоровления Баоюя вновь стал присматривать за работами в саду. Сяохун пыталась забыть о платочке и о Цзя Юне, но не могла, а поговорить с юношей не решалась, боясь, как бы ее не заподозрили в чем-то дурном.

Однажды, размышляя, что делать, она, расстроенная, сидела в комнате, как вдруг за окном кто-то ее окликнул:

– Сестрица, ты здесь?

Сяохун посмотрела через небольшой глазок в оконной бумаге и, увидев, что это служанка Цзяхуэй, отозвалась:

– Здесь. Заходи!

Цзяхуэй вбежала в комнату, села на край кровати и с улыбкой промолвила:

– Мне так повезло! Я стирала во дворе, а тут вышла сестра Хуа Сижэнь и велела мне отнести в павильон Реки Сяосян чай, который Баоюй посылал барышне Линь Дайюй. А старая госпожа в это время прислала барышне деньги, и та раздавала их своим служанкам. Когда я собралась уходить, она взяла две пригоршни монет и дала мне. Я даже не знаю, сколько. Может, спрячешь их у себя?

Она развернула платочек и высыпала монеты. Сяохун тщательно пересчитала их и убрала.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила Цзяхуэй. – Съездила бы домой на несколько дней, позвала лекаря, чтобы прописал лекарство.

– Глупости! – оборвала ее Сяохун. – Зачем я ни с того ни с сего поеду домой?

– Да, вспомнила! – воскликнула Цзяхуэй. – У барышни Линь Дайюй слабое здоровье, она всегда пьет лекарство, попросила бы у нее.

– Вздор! – ответила Сяохун. – Разве можно пить лекарство без разбору?

– Но и так поступать, как ты, тоже нельзя, – возразила Цзяхуэй. – Не ешь, не пьешь. К чему это приведет?

– Ну и что же? – сказала в ответ Сяохун. – Лучше умереть сразу, и делу конец!

– Зачем ты так говоришь? – взволнованно спросила Цзяхуэй.

241

…селезень и утка – символ неразлучной пары.