В. В. Уманову-Каплуновскому
В альбом автографов
Как в автобусе,В альбоме этомСидеть поэтомВ новейшем вкусеМеж господамиИ боком к даме,Немного тесно,Зато чудесно…К тому же лестноСвершать свой ходМеж великанов,Так гордо канувЗабвенью в рот.Желтый пар петербургской зимы
Конный памятник Николаю I против Государственного совета неизменно, по кругу, обхаживал замшенный от старости гренадер, зиму и лето в нахлобученной мохнатой бараньей шапке. Головной убор, похожий на митру, величиной чуть ли не с целого барана.
Мы, дети, заговаривали с дряхлым часовым. Он нас разочаровывал, что он не двенадцатого года, как мы думали. Зато о дедушках сообщал, что они – караульные, последние из николаевской службы и во всей роте их не то шесть, не то пять человек.
Вход в Летний сад со стороны набережной, где решетки и часовня, и против Инженерного замка охранялся вахмистрами в медалях. Они определяли, прилично ли одет человек, и гнали прочь в русских сапогах, не пускали в картузах и в мещанском платье. Нравы детей в Летнем саду были очень церемонные. Пошептавшись с гувернанткой или няней, какая – нибудь голоножка подходила к скамейке и, шаркнув или присев, пищала: «Девочка» (или мальчик – таково было официальное обращение), не хотите ли поиграть в «золотые ворота» или «палочку-веревочку»?
Можно себе представить, после такого начала, какая была веселая игра. Я никогда не играл, и самый способ знакомства казался мне натянутым…
Петербургская улица возбуждала во мне жажду зрелищ, и самая архитектура города внушала мне какой-то ребяческий империализм. Я бредил конногвардейскими латами и римскими шлемами кавалергардов, серебряными трубами Преображенского оркестра, и после майского парада любимым моим удовольствием был конногвардейский праздник на Благовещенье…
Дни студенческих бунтов у Казанского собора всегда заранее бывали известны. В каждом семействе был свой студент-осведомитель. Выходило так, что смотреть на эти бунты, правда, на почтительном расстоянии, сходилась масса публики: дети с няньками, маменьки и тетеньки, не смогшие удержать дома своих бунтарей, старые чиновники и всякие праздношатающиеся. В день назначенного бунта тротуары Невского колыхались густою толпою зрителей от Садовой до Аничкова моста. Вся эта орава боялась подходить к Казанскому собору. Полицию прятали во дворах, например во дворе Екатерининского костела. На Казанской площади было относительно пусто, прохаживались маленькие кучки студентов и настоящих рабочих, причем на последних показывали пальцами. Вдруг со стороны Казанской площади раздавался протяжный, все возрастающий вой, что-то вроде несмолкавшего «у» или «ы», переходящий в грозное завывание, все ближе и ближе. Тогда зрители шарахались, и толпу мяли лошадьми. «Казаки, казаки», – проносилось молнией, быстрее, чем летели сами казаки. Собственно «бунт» брали в оцепленье и уводили в Михайловский манеж, и Невский пустел, будто его метлой вымели.
Осип Мандельштам«Шум времени»Мой стих
Недоспелым поле сжато;И холодный сумрак тих…Не теперь… давно когда-тоБыл загадан этот стих…Не отгадан, только прожит,Даже, может быть, не раз,Хочет он, но уж не можетОдолеть дремоту глаз.Я не знаю, кто он, чей он,Знаю только, что не мой, –Ночью был он мне навеян,Солнцем будет взят домой.Пусть подразнит – мне не больно:Я не с ним, я в забытьи…Мук с меня и тех довольно,Что, наверно, все – мои…Видишь – он уж тает, канувИз серебряных лучейВ зыби млечные туманов…Не тоскуй: он был – ничей.«Развившись, волос поредел…»
Развившись, волос поредел,Когда я молод был,За стольких жить мой ум хотел,Что сам я жить забыл.Любить хотел я, не любя,Страдать – но в стороне,И сжег я, молодость, тебяВ безрадостном огне.Так что ж под зиму, как листы,Дрожишь, о сердце, ты…Гляди, как черная грудаПод саваном тверда.А он уж в небе ей готов,Сквозной и пуховой…На поле белом меж крестов –Хоть там найду ли свой?..Тоска синевы
Что ни день, теплей и крашеОсенен простор эфирныйОсушенной солнцем чашей:То лазурной, то сапфирной.Синью нежною, как пламя,Горды солнцевы палаты,И ревниво клочья ватыЛьнут к сапфирам облаками.Но возьми их, солнце, – душныхРоскошь камней все банальней, –Я хочу высот воздушных,Но прохладней и кристальней.Или лучше тучи сизой,Чутко-зыбкой, точно волны,Сумнолицей, темноризой,Слез, как сердце, тяжко полной.Тоска кануна
О тусклость мертвого заката,Неслышной жизни маета,Роса цветов без аромата,Ночей бессонных духота.Чего-чего, канун свиданья,От нас надменно ты не брал,Томим горячкой ожиданья,Каких я благ не презирал?И, изменяя равнодушноИскусству, долгу, сам себе,Каких уступок, малодушный,Не делал, Завтра, я тебе?А для чего все эти мукиС проклятьем медленных часов?..Иль в миге встречи нет разлуки,Иль фальши нет в эмфазе слов?