(III, 6) Отцом Публия Сестия, как большинство из вас, судьи, помнит, был мудрый, благочестивый и суровый человек; после того, как он первым из виднейших людей был избран в народные трибуны в наилучшие для государства времена[1523], он стремился не к тому, чтобы занимать другие почетные должности, а к тому, чтобы казаться достойным их. С его согласия[1524], Публий Сестий женился на дочери честнейшего и виднейшего человека, Гая Альбина, которая родила ему этого вот мальчика и дочь, ныне уже замужнюю. Публий Сестий заслужил расположение этих двух мужей, отличавшихся величайшей, древней строгостью нравов, и был им обоим чрезвычайно дорог и приятен. Смерть дочери лишила Альбина возможности называться тестем Сестия, но дорогих ему тесных дружеских отношений и взаимной благожелательности она его не лишила. Насколько он ценит Публия Сестия и поныне, вам очень легко судить по его постоянному присутствию здесь, по его волнению и огорчению[1525]. (7) Еще при жизни отца Публий Сестий женился вторично на дочери Луция Сципиона, мужа честнейшего, но злополучного[1526]. Публий Сестий относился к нему с глубоким уважением и заслужил всеобщее одобрение, немедленно выехав в Массилию, чтобы повидаться и утешить тестя, изгнанного во времена волнений в государстве и влачившего существование на чужбине, между тем как ему подобало твердо идти по стопам своих предков. Сестий привез к нему его дочь, чтобы он, неожиданно для себя увидев и обняв ее, если и не совсем, то хотя бы на некоторое время забыл свою скорбь. Кроме того, Сестий своими величайшими и неизменными заботами поддерживал и тестя в его горестном положении, пока тот был жив, и его осиротевшую дочь. Многое мог бы я сказать о его щедрости, об исполнении им своих обязанностей в домашней жизни, о его военном трибунате[1527], о его воздержности при исполнении им этих должностных обязанностей в провинции; но мой взор направляется на достоинство государства, которое меня призывает и требует, чтобы я отбросил все менее важное. (8) Квестором моего коллеги, Гая Антония, судьи, он был по жребию[1528], но по общности наших замыслов был квестором моим. Обязательства, налагаемые на меня долгом, как я его понимаю, не позволяют мне рассказать вам, как много Сестий узнал, находясь при моем коллеге, как много он сообщил мне, насколько раньше многое предвидел[1529]. Поэтому об Антонии я скажу одно: в то необычайно грозное и опасное для государства время, когда все были охвачены страхом, а кое-кто питал подозрения против него самого, Антоний не захотел ни оправдаться, опровергнув эти подозрения, ни успокоить опасения, прибегнув к притворству. Если вы обычно — и притом справедливо — хвалили меня за мою снисходительность к коллеге, которого я сдерживал и останавливал, в то же время в высшей степени тщательно охраняя государство, то почти та же хвала заслужена Публием Сестием, так как он проявлял к своему консулу такое внимание[1530], что тот видел в нем честного квестора, а все честные люди — честнейшего гражданина.

(IV, 9) Когда памятный нам заговор вырвался наружу из потайных углов и из мрака и, вооружившись, стал открыто распространяться, тот же Публий Сестий привел войско в город Капую, на который, как мы подозревали, собирался напасть отряд этих нечестивых преступников, так как обладание Капуей давало очень много преимуществ для ведения войны. Военного трибуна Антония, Гая Мевулана, негодяя, явно вербовавшего в Писавре[1531] и в других частях Галльской области[1532] сторонников заговора, Публий Сестий выгнал из Капуи, не дав ему опомниться. А Гая Марцелла[1533], который не только приехал в Капую, но и присоединился к огромному отряду гладиаторов, будто бы желая научиться владеть оружием, тот же Публий Сестий постарался удалить из пределов города. По этой причине население Капуи, признавшее меня своим единственным патроном[1534], так как в мое консульство была сохранена свобода этого города, тогда выразило в моем присутствии свою глубочайшую благодарность Публию Сестию, а в настоящее время те же люди, храбрейшие и честнейшие мужи, изменив свое название и именуясь колонами и декурионами, в своих свидетельских показаниях заявляют о благодеянии, оказанном им Публием Сестием, а в своем постановлении просят избавить его от опасности. (10) Прошу тебя, Луций Сестий[1535], огласи постановление декурионов Капуи, чтобы ваши недруги услышали твой, еще отроческий, голос и в какой-то степени поняли, какой силы он достигнет, когда окрепнет. [Постановление декурионов.] Постановление, которое я оглашаю, не является принудительной данью отношениям соседства, или клиентелы, или официального гостеприимства[1536], оно вынесено не ради искательства и не с целью рекомендации; я оглашаю воспоминание о пережитой опасности, заявление о славной услуге, выражение благодарности в настоящее время и свидетельство о прошлом. (11) К тому же в это самое время, после того как Сестий уже избавил Капую от страха, а сенат и все честные люди, схватив и подавив внутренних врагов, под моим руководством устранили величайшие опасности, угрожавшие Риму, я письмом вызвал Публия Сестия из Капуи вместе с войском, которое тогда у него было. Прочитав это письмо, он поспешно, с необычайной быстротой примчался в Рим. А дабы вы могли мысленно перенестись в то ужасное время, ознакомьтесь с этим письмом и вызовите вновь в памяти испытанный вами страх. [Письмо консула Цицерона.]

(V) Это прибытие Публия Сестия прекратило нападки и посягательства как со стороны новых народных трибунов[1537], которые именно в последние дни моего консульства стремились опорочить то, что я совершил, так и со стороны уцелевших заговорщиков. (12) Но после того как стало ясно, что, коль скоро народный трибун Марк Катон[1538], храбрейший и честнейший гражданин, будет защищать государство, то сенат и римский народ легко смогут сами без военной силы оградить своим величием достоинство тех людей, которые с опасностью для себя защитили всеобщее благополучие, Сестий со своим войском необычайно быстро последовал за Гаем Антонием. К чему мне здесь объявлять во всеуслышание, какими средствами именно он как квестор заставил консула действовать, какими способами он подстегивал человека, который, быть может, и стремился к победе, но все же слишком опасался общего для всех Марса[1539] и случайностей войны? Это заняло бы много времени, и я скажу коротко только вот что: если бы не исключительное присутствие духа, проявленное Марком Петреем[1540], не его преданность государству, не его выдающаяся доблесть в государственных делах, не его необычайный авторитет среди солдат, не его исключительный военный опыт и если бы не Публий Сестий, неизменно помогавший ему подбодрять, убеждать, осуждать и подгонять Антония, то во время этой войны зима вступила бы в свои права, и Катилину, после того как он появился бы из туманов и снегов Апеннина[1541] и, выиграв целое лето, начал заблаговременно занимать тропы и пастушьи стоянки в Италии[1542], можно было бы уничтожить только ценой большого кровопролития и ужаснейшего опустошения всей Италии. (13) Вот каков был Публий Сестий, когда приступил к своим обязанностям трибуна, так что теперь я уже оставлю в стороне его квестуру в Македонии и обращусь, наконец, к событиям более близким. Впрочем, нечего умалчивать о его исключительной неподкупности, проявленной им в провинции; я недавно[1543] видел в Македонии ее следы и притом не слегка оттиснутые на краткий срок, а глубоко врезанные, дабы провинция эта помнила о нем вечно. Итак, пройдем мимо всего этого, но с тем, чтобы, оставляя, оглянуться на это с уважением. К его трибунату, который уже давно зовет и, так сказать, захватывает и влечет к себе мою речь, обратимся мы теперь в своем напряженном и стремительном беге.

вернуться

1523

Цицерон подчеркивает это обстоятельство, так как избрание во времена смуты не всегда говорило в пользу избранного.

вернуться

1524

Согласие отца на брак сына требовалось ввиду того, что сын находился «под властью отца». См. прим. 41 к речи 1.

вернуться

1525

См. прим. 1 к речи 1.

вернуться

1526

Консульство Луция Корнелия Сципиона (83 г.) пришлось на время гражданских войн. Он попал в плен к Сулле и, отпущенный им, удалился в изгнание в Массилию.

вернуться

1527

О военных трибунах см. прим. 26 к речи 2.

вернуться

1528

В 62 г. Сестий был квестором проконсула Гая Антония. Провинции для квесторов назначались жеребьевкой, происходившей 5 декабря в храме Сатурна. См. письма Fam., V, 5 (XVI); Q. fr., I, 1, 11 (XXX).

вернуться

1529

Речь, видимо, идет о связях Гая Антония с Катилиной.

вернуться

1530

В двояком смысле: 1) относился с уважением, 2) держал под наблюдением.

вернуться

1531

Город в Умбрии.

вернуться

1532

Прибрежная территория к северу от Пицена с городами: Галльская Сена, Фан, Аримин, Равенна.

вернуться

1533

См. речь 14, § 19; Орозий, VI, 6.

вернуться

1534

По словам Цицерона, в Капуе ему воздвигли вызолоченную статую.

вернуться

1535

Сын обвиняемого.

вернуться

1536

См. прим. 3 и прим. 79 к речи 1. Отношения клиентелы и общественного гостеприимства позволили бы Сестию ожидать от населения Капуи выступления в его защиту.

вернуться

1537

Т. е. трибунов 62 г., особенно Квинта Метелла Непота и Луция Кальпурния Бестии.

вернуться

1538

Узнав, что Квинт Непот добивается трибуната на 62 г., Марк Катон выставил и свою кандидатуру в трибуны и добился избрания.

вернуться

1539

См. прим. 119 к речи 4. Консул — Гай Антоний.

вернуться

1540

Легат Марка Антония, командовавший войсками в битве под Писторией. См. Саллюстий, «Катилина», 59, 4.

вернуться

1541

Уйдя в горы, Катилина мог быть отрезан с юга Гаем Антонием, с севера — Квинтом Метеллом Целером. См. письмо Fam., V, 1, 2 (XIII); Саллюстий, «Катилина», 57, 2.

вернуться

1542

Катилина вербовал солдат среди пастухов. В средней и южной Италии находились латифундии римской знати и было распространено скотоводство. Ср. речь 17, § 41.

вернуться

1543

Во время пребывания в Фессалонике в 58 г., в изгнании.