(29) Могу ли я оказаться когда-либо достаточно благодарным Гнею Помпею? Ведь он не только в вашем присутствии (вы все были того же мнения), но и перед лицом всего народа сказал, что благополучие римского народа сохранено мной и связано с моим благополучием; мое дело он разумным людям поручил, неискушенным разъяснил и в то же время, авторитетом своим, дурных людей заставил замолчать, честных воодушевил; он ради меня, словно ради родного брата или отца, обратился к римскому народу не только с уговорами, но и с мольбой; уже в ту пору, когда он сам не выходил из дому из опасения стычек и кровопролития, он попросил трибунов минувшего года объявить и доложить закон о моем восстановлении в правах; он, сам будучи должностным лицом в недавно основанной колонии, где не было ни одного человека, подкупленного для совершения интерцессии, признал, что привилегия была произвольной и жестокой, и, опираясь на авторитет самых уважаемых людей, закрепил это в официальных письмах; он первый признал нужным, в целях моего восстановления в правах, обратиться ко всей Италии с мольбой о защите; он, сам всегда будучи лучшим другом мне, постарался сделать друзьями мне и своих близких[1319].
(XII, 30) Но какими одолжениями воздам я за услуги Титу Аннию, чье все поведение, помыслы, словом, весь трибунат был не чем иным, как непоколебимой, постоянной, храброй, непреодолимой защитой дела моего восстановления в правах? Что сказать мне о Публии Сестии, который доказал мне свою преданность и верность не только своей скорбью, но также и ранами на своем теле? А вам, отцы-сенаторы, я высказал и буду высказывать благодарность каждому в отдельности. Всем вам сообща я высказал ее вначале, насколько мог; высказать ее в достаточно украшенной речи я никак не могу. Хотя многие люди оказали мне очень важные услуги (умолчать о них нельзя), все же в настоящее время я, при таком смятении, не могу и попытаться упомянуть о благодеяниях, оказанных мне каждым из вас в отдельности: ведь трудно не пропустить кого-нибудь, непозволительно пропустить кого бы то ни было. Всех вас, отцы-сенаторы, я должен почитать наравне с богами. Но, подобно тому, как мы, обращаясь к самим бессмертным богам, обычно молим благоговейно не всегда одних и тех же богов, но в одном случае — одних, в другом — других, так и вся моя дальнейшая жизнь будет посвящена прославлению людей, оказавших мне, по внушению богов, услуги, и воспоминанию об этих услугах. (31) Но сегодня я решил высказать благодарность должностным лицам поименно, а из частных лиц — одному тому[1320], кто, чтобы восстановить меня в правах, объехал муниципии и колонии, с мольбой заклинал римский народ и высказывал мнение, последовав которому, вы возвратили мне мое высокое положение. В дни моего блеска вы меня всегда возвеличивали; в дни моих страданий вы, доколе это было разрешено, выступали в мою защиту, надев траурную одежду и как бы оплакивая меня. На моей памяти сенаторы не имели обыкновения надевать траур даже при наличии опасности для них самих; но когда опасность угрожала мне, сенат носил траур, пока это допускали эдикты тех людей, которые лишили меня в моем опасном положении не только своей защиты, но и вашего заступничества.
(32) Столкнувшись с такими препятствиями и видя, что мне придется как частному лицу сражаться против того войска, над которым я, в бытность свою консулом, взял верх не оружием, а благодаря вашему решению, я обдумал многое. (XIII) Ведь один из консулов сказал тогда на народной сходке, что покарает римских всадников за капитолийский склон: одних он обвинял поименно, других привлекал к судебной ответственности, третьих высылал. Доступу в храмы препятствовало не только то, что их занимала вооруженная стража, но также и то, что их разрушили[1321]. Другой консул[1322], выговорив себе награды, обязался не только оставить меня и государство на произвол судьбы, но и предать врагам государства. У ворот города находился еще один человек с империем[1323] на много лет вперед и с большим войском. Что он был недругом мне, не скажу; что он молчал, когда его моим недругом называли, знаю. (33) Когда было распространено мнение, что в государстве существуют две стороны, то думали, что одна из них хочет моей гибели, а другая защищает меня робко из страха резни. Но те, кто явно хотел погубить меня, еще более усилили страх перед междоусобицей, ни разу не выступив с опровержением и не ослабив всеобщих подозрений и тревог. Видя, что сенат лишен руководителей, что из должностных лиц одни нападают на меня, другие меня предают, третьи покинули, что под видом коллегий в списки внесены рабы[1324], что всем шайкам Катилины, почти при тех же вожаках, снова подана надежда на резню и поджоги, что римские всадники боятся проскрипции, муниципии — разорения, а все боятся резни, я мог, да, видя все это, я мог, отцы-сенаторы, при поддержке многих храбрейших мужей, защищаться оружием, и мое прежнее, не безызвестное вам присутствие духа не изменило мне. Но я знал, что мне в случае победы над ближайшим противником[1325] пришлось бы добиваться победы над слишком большим числом других врагов, а в случае моего поражения многим честным людям грозила бы гибель и из-за меня, и вместе со мной, и даже после меня, и что — в то время как мстители за кровь трибуна явиться не замедлят — кара за мою смерть будет предоставлена суду потомков. (XIV, 34) Будучи консулом, я защитил всеобщую неприкосновенность, не обнажив меча; но как частное лицо я свою личную неприкосновенность защищать оружием не захотел и предпочел, чтобы честные мужи оплакивали мою участь, а не отчаивались в своей собственной. Быть убитым одному казалось мне позорным; быть убитым вместе с многими людьми — гибельным для государства. Если бы я думал, что мои несчастья будут длиться вечно, я скорее покарал бы себя смертью, чем безмерной скорбью. Но видя, что меня не будет в этом городе не дольше, чем будет отсутствовать и само государство, я не счел для себя возможным оставаться, когда оно изгнано, а оно, как только было призвано обратно, тут же возвратило с собой и меня. Вместе со мной отсутствовали законы, вместе со мной — постоянные суды, вместе со мной — права должностных лиц, вместе со мной — авторитет сената, вместе со мной — свобода, вместе со мной — даже обильный урожай, вместе со мной — все священнодействия и религиозные обряды, божественные и совершаемые людьми. Если бы все это исчезло навсегда, то я в большей степени стал бы оплакивать вашу участь, чем сокрушаться о своей собственной; но я понимал, что если все это когда-нибудь будет возвращено, то и мне предстоит вернуться вместе с ним. (35) Надежнейшим свидетелем этих моих помыслов является тот же человек, который оберегал мою жизнь, — Гней Планций[1326]. Он, отказавшись от всех знаков отличия и от всех выгод, связанных с управлением провинцией, посвятил всю свою квестуру тому, чтобы поддержать и спасти меня. Если бы он был квестором у меня как императора, он заменил бы мне сына; теперь он заменит мне отца, так как был квестором не моего империя, а моего несчастья.
(36) Итак, отцы-сенаторы, коль скоро я возвращен в государство одновременно с государством, я, защищая его, не только нимало не поступлюсь своей прежней независимостью, но буду проявлять ее даже в большей степени. (XV) В самом деле, если я защищал государство тогда, когда оно было в каком-то долгу передо мной, то что следует делать мне теперь, когда я в величайшем долгу перед ним? Что могло бы меня сломить или ослабить мое мужество, когда само несчастье мое, как видите, свидетельствует не только о моей безупречности, но даже о благодеяниях, оказанных мной государству и внушенных богами? Ведь это несчастье обрушилось на меня, так как я защитил государство, и я добровольно вынес его, дабы государство, защищенное мной, не подверглось из-за меня крайней опасности.
вернуться1319
Намек на Цезаря. Ср. речь 21, § 43.
вернуться1320
Речь идет о Гнее Помпее.
вернуться1321
При уличных боях храмы часто использовались как опорные пункты, особенно храм Диоскуров (Кастора и Поллукса), заново украшенный консулом 119 г. Луцием Метеллом Далматинским. Чтобы сделать здание неприступным, его ступени иногда разбирали. См. речи 17, § 54, 110; 18, § 34; 22, § 99.
вернуться1322
Речь идет о Писоне; под наградами имеются в виду наместничество в провинции и возможность присвоить имущество Цицерона.
вернуться1323
Цезарь, который, как проконсул Цисальпийской Галлии и Иллирика, не имел права находиться в пределах померия. Он отбыл в Галлию только после того, как были приняты законы Клодия: об изгнании Цицерона и о назначении Катона на Кипр. Ср. речи 17, § 20 сл.; 18, § 40.
вернуться1324
3 января 58 г. был принят Клодиев закон о восстановлении коллегий, запрещенных сенатом в 64 г. Это были объединения с культовыми целями; в некоторые коллегии имели доступ и рабы; коллегии часто использовались с политическими целями. Ср. речи 17, § 54; 18, § 34, 55.
вернуться1325
Публий Клодий, в глазах Цицерона, продолжатель дела Катилины. Ср. речи 17, § 61; 18, § 42; 22, § 34.
вернуться1326
Квестор в Македонии в 58 г., Цицерон защищал его в 54 г. См. письма Att., III, 14, 2 (LXX); 22, 1 (LXXXI); Fam., IV, 14 (DXXXIX); 15 (CCCCLXXXV); XIV, 1, 3 (LXXXII).