(II, 3) Поэтому, отцы-сенаторы, нам кажется, что мы благодаря вам достигли того, о чем человеку даже и мечтать нельзя, — как бы бессмертия. И в самом деле, наступит ли когда-нибудь время, когда может умереть память и молва о милостях, оказанных мне вами? Ведь вы именно в то самое время, когда вас держали в осаде, запугивали и угрожали вам насилием и мечом, вскоре после моего отъезда единодушно решили возвратить меня из изгнания, причем докладывал Луций Нинний, храбрейший и честнейший муж, бывший в тот губительный год наиболее верным и — если бы было решено сражаться — наиболее смелым поборником моего восстановления в правах. После того как при посредстве того народного трибуна, который, сам не имея силы терзать государство, прикрылся чужим преступлением[1258], вас лишили возможности принять решение, вы никогда не молчали обо мне, никогда не переставали требовать восстановления моих прав теми консулами, которые их продали. (4) Таким образом, благодаря вашему рвению и авторитету, в тот самый год, который я предпочел видеть роковым для себя, но только не для отчизны, выступило восемь народных трибунов, которые объявили закон о моем восстановлении в правах и не раз докладывали его вам[1259]. Ведь добросовестным и соблюдавшим законы консулам сделать это препятствовал закон — не тот, который был издан насчет меня, а тот, который был издан насчет них[1260], когда мой недруг объявил закон, гласивший, что я мог бы возвратиться лишь в том случае, если бы вернулись к жизни те, которые едва не уничтожили всего существующего строя. Этим своим поступком он признал два обстоятельства: первое, что он сожалеет об их смерти, и второе, что государство будет в большой опасности, если, после того как оживут враги и убийцы государства, не возвращусь я. При этом именно в тот год, когда я уехал, а первый гражданин государства вверял защиту своей жизни стенам, а не законам[1261], когда государство было без консулов и было лишено не только отцов, постоянно заботящихся о нем, но даже опекунов с годичными полномочиями[1262], когда вам препятствовали высказывать свое мнение и читалась глава о моей проскрипции[1263], вы ни разу не поколебались связать мое спасение со всеобщим благополучием. (III, 5) Но после того как вы, благодаря исключительной и выдающейся доблести консула Публия Лентула[1264], после тьмы и мрака предыдущего года, в январские календы узрели луч света в государстве, когда величайшее достоинство Квинта Метелла, знатнейшего человека и честнейшего мужа, а также и доблесть и честность преторов и почти всех народных трибунов[1265] пришли государству на помощь, когда Гней Помпей доблестью своей, славой, деяниями, несомненно, занявший первое место у всех народов, во все века, в памяти всех людей, решил, что он может, не подвергаясь опасности, явиться в сенат, ваше единодушие насчет моего восстановления в правах было столь полным, что, хотя сам я еще отсутствовал, честь моя уже возвратилась в отечество.

(6) По крайней мере, в течение этого месяца вы могли оценить разницу между мной и моими недругами: я отказался от своего благополучия, чтобы государство не было из-за меня обагрено кровью от ран, нанесенных гражданам; они сочли нужным преградить мне путь для возвращения не голосами, поданными римским народом, а рекой крови[1266]. Поэтому, когда это произошло, вы ничего не ответили ни гражданам, ни союзникам, ни царям; судьи не вынесли ни одного приговора, народ не голосовал, наше сословие не приняло никакого решения; форум мы видели немым, Курию — лишенной речи, государство — молчащим и сломленным. (7) И в это время, после отъезда того человека, который, с вашего одобрения, некогда предотвратил резню и поджоги[1267], вы видели людей, мечущихся по всему городу с оружием и с факелами в руках; вы видели дома должностных лиц осажденными, храмы богов — объятыми пламенем[1268], ликторские связки выдающегося мужа и прославленного консула — сломанными, а неприкосновенного храбрейшего и честнейшего народного трибуна — не только тронутым нечестивой рукой и оскверненным, но и пронзенным и поверженным[1269]. Некоторые должностные лица, потрясенные этим разгромом, отчасти из страха смерти, отчасти изверившись в судьбах государства, несколько отстранились от моего дела; но остальных ни ужас, ни насилие, ни осторожность, ни страх, ни обещания, ни угрозы, ни оружие, ни факелы не заставили изменить ни вашему авторитету, ни достоинству римского народа, ни делу моего спасения.

(IV, 8) Первым Публий Лентул, которого я чту как отца и как бога, вернувшего мне мою жизнь, имущество, славу, имя, решил, что если он возвратит меня мне самому, моим родным, вам, государству, то это будет доказательством его доблести, свидетельством его мужества и блеском его консульства. Как только он был избран, он не переставал высказывать о моем восстановлении в правах мнение, достойное его самого и нашего государства. Когда народный трибун налагал запрет, когда читали знаменитую главу о том, чтобы никто не докладывал вам, не выносил постановления, не обсуждал, не высказывался, не голосовал, не участвовал в составлении[1270], — Лентул, как я уже говорил[1271], отказывался признать все это[1272] законом и называл это проскрипцией, раз на таком основании гражданин с величайшими заслугами перед государством был, с упоминанием его имени, без суда отнят у государства вместе с сенатом. Но как только он принял должность, разве он не почел своим первым, нет, не первым, а единственно важным делом — сохранив меня, на будущее время оградить от посягательств ваше государство и ваш авторитет? (9) Бессмертные боги! Какую великую милость оказали вы мне тем, что в этом году Публий Лентул стал консулом римского народа! Насколько бо́льшую милость оказали бы вы мне, будь он им в предыдущий год! Ведь я бы не нуждался во врачующей руке консула, если бы рука консулов не нанесла мне смертельной раны. Я слыхал от мудрейшего человека и честнейшего гражданина и мужа, от Квинта Катула[1273], что не часто попадается даже один бесчестный консул, но оба — никогда, за исключением памятного нам времени Цинны[1274]; поэтому положение мое — говорил он — будет вполне прочным, пока в государстве будет налицо хотя бы один настоящий консул. И он был прав, если только это его мнение насчет двух консулов — будто в государстве этого не бывало — могло остаться навеки в силе. А если бы Квинт Метелл в то время был консулом, то можно ли сомневаться в мужестве, какое он был бы готов проявить, оберегая меня, раз он поднял вопрос о моем восстановлении в правах и дал свою подпись?

(10) Но консулами тогда были люди, которые своим ограниченным, низким, ничтожным умом, преисполненным мрака и подлости, не могли ничего ни видеть, ни поддержать, ни понять: ни самого названия «консульство», ни блеска этой почетной должности, ни величия столь обширного империя; это были не консулы, а покупатели провинций и продавцы вашего достоинства; один из них[1275] в присутствии многих лиц требовал от меня, чтобы я возвратил ему Катилину, чьим возлюбленным он был, другой[1276] — чтобы я возвратил ему его родственника Цетега. Эти двое, преступнее которых не было на людской памяти — не консулы, а разбойники — не только покинули меня в деле, касавшемся, главным образом, государства и консулов, но предали, напали на меня, захотели, чтобы я был лишен не только всякой их помощи, но и помощи вашей и других сословий.

вернуться

1258

Народный трибун Публий Элий Лигур. Намек неясен.

вернуться

1259

Трибуны имели право докладывать в комициях и в сенате, докладывать в случае несогласия консула и налагать запрет на его предложение. См. прим. 57 к речи 5.

вернуться

1260

Клодиев закон «Об изгнании Марка Туллия». Ср. речи 17, § 44, 47, 50, 58, 69, 82; 18, § 65; письма Att., III, 12, 1 (LXIX); 15, 6 (LXXIII); 23, 2 (LXXXIII).

вернуться

1261

Гней Помпей, который после покушения на его жизнь, совершенного 11 августа 58 г., перестал бывать в сенате. Ср. речи 18, § 69; 20, § 49; Плутарх, «Помпей», 49.

вернуться

1262

«Отцы» — сенат; «опекуны» — магистраты.

вернуться

1263

Ср. письма Att., III, 12, 1 (LXIX); 15, 6 (LXXIII).

вернуться

1264

Публий Корнелий Спинтер, консул 57 г. Его коллегой был Квинт Цецилий Метелл Непот, народный трибун в 62 г. См. письмо Fam., V, 2, 6 сл. (XIV).

вернуться

1265

Из преторов противником Цицерона был Аппий Клавдий, из трибунов — Секст Атилий Серран и Квинт Нумерий Руф (Нумерий Квинкций).

вернуться

1266

Цицерон часто говорит о своем добровольном отъезде в изгнание ввиду его желания предотвратить кровопролитие. Ср. ниже, § 33 сл.; речи 17, § 43 сл.; 18, § 29, 53, 60, 77; 22 § 36.

вернуться

1267

Цицерон имеет в виду подавление движения Катилины.

вернуться

1268

Клодий поджег храм Нимф, где хранились цензорские списки. Ср. речь 22, § 73.

вернуться

1269

Трибун 57 г. Публий Сестий. См. речь 18, § 79; письмо Att., III, 15, 6 (LXXIII).

вернуться

1270

Scribendo adesse («участвовать в составлении», «присутствовать при записи») — термин, значивший: участвовать в составлении постановления сената, неся ответственность за его подлинность. Ср. письмо Fam., VIII, 8, 5 сл. (CCXXII).

вернуться

1271

Ср. выше, § 4; речи 17, § 44, 50; 21, § 45.

вернуться

1272

Законы, проведенные Публием Клодием в начале 58 г.: 1) о правах римского гражданина; 2) об изгнании Цицерона; это была «привилегия», т. е. закон, изданный в пользу или в ущерб интересам одного лица (lex in privum hominem); привилегия была запрещена законами Двенадцати таблиц. Ср. речь 17, § 26, 43, 50, 58; Авл Геллий, X, 10, 4.

вернуться

1273

Квинт Лутаций Катул Капитолийский, консул 78 г. Ср. речь 17, § 113.

вернуться

1274

Цицерон имеет в виду годы господства Цинны и его сторонников, особенно 85—84 гг., когда коллегой Цинны (консул с 87 по 84) был Гней Папирий Карбон.

вернуться

1275

Авл Габиний.

вернуться

1276

Луций Писон. Гай Корнелий Цетег был казнен 5 декабря 63 г.