120. Трех вождей унесла Фортуна, которых жестоко Злая, как смерть, Эниб задавила под грузом оружья. Красс у парфян погребен, на почве Ливийской — Великий, Юлий же кровью своей обагрил непризнательный город. Точно не в силах нести все три усыпальницы сразу, Их разделила земля. Воздаст же им почести слава. Место есть, где среди скал зияет глубокая пропасть В Парфенопейской земле по пути к Дикархиде великой; Воды Коцита шумят в глубине, и дыхание ада Рвется наружу из недр, пропитано жаром смертельным, Осенью там не родятся плоды; даже травы не всходят Там на веселом лугу; никогда огласиться не может Мягкий кустарник весеннею песней нестройной и звучной — Мрачный там хаос царит, и торчат ноздреватые скалы, И кипарисы толпой погребальною их окружают. В этих пустынных местах Плутон свою голову поднял. Пламя пылает на ней и лежит слой пепла седого. С речью такой обратился отец к Фортуне крылатой: «Ты, что богов и людей подчиняешь всесильною властью И не миришься никак ни с одною устойчивой властью, Новое мило тебе и постыло то, что имеешь, Разве себя признаешь ты сраженной величием Рима? Иль ты не в силах столкнуть обреченной на гибель громады? В Риме давно молодежь ненавидит могущество Рима, Об охраненье добытых богатств не заботясь. Ты видишь Пышность добычи, ведущую к гибели роскошь богатых, Строят из злата дома и до звезд воздвигают строенья. Волны из скал выжимают и море приводят на нивы, И над порядком природы глумясь, беспрестанно мятутся. Даже ко мне они в царство стучатся, и почва зияет. Взрыта орудьями этих безумцев, и стонут пещеры В опустошенных горах, и прихотям служат каменья. А сквозь отверстья на свет ускользнуть надеются души. Вот почему, о Судьба, нахмурь свои мирные брови, Рим побуждая к войне, мой удел мертвецами наполни. Да уж давненько я рта своего не омачивал кровью, И Тисифона моя не омыла несытого тела С самых с тех пор, как поил клинок свой безжалостный Сулла И взрастила земля орошенные кровью колосья». 121. Вымолвив эти слова и стремясь протянуть свою руку Грозной Судьбе, расщепил он землю великим зияньем. Тут беспечная так ему отвечала Фортуна: «О мой родитель, кому подчиняются недра Коцита! Если дозволено мне безнаказанно истину молвить, С волей твоей я согласна. Затем что не меньшая ярость В сердце кипит и в крови не меньшее пламя пылает. Как я раскаялась в том, что о Римских твердынях радела! Как я дары ненавижу свои! Пусть им стены разрушит То божество, что построило их. Я всем сердцем желаю В пепел мужей обратить и кровью душу насытить. Вижу Филиппы, покрытые трупами двух поражений, Вижу могилы иберов и пламя костров фессалийских, Внемлет испуганный слух зловещему лязгу железа. В Ливии чудится мне, как стонут, о Нил, твои веси В чаянье битвы Актийской, в боязни мечей Аполлона. Ну, так раскрой же скорей свое ненасытное царство, Новые души готовься принять. Перевозчик едва ли Призраки павших мужей на челне переправить сумеет: Флот ему нужен. А ты пожирай убитых без счета, О Тисифона, и жуй, бледноликая, свежие раны: Целый истерзанный мир спускается к духам Стигийским». 122. Еле успела сказать, как, блесками молний пробита, Вздрогнула туча, но тут же отсекла прорвавшийся пламень. В страхе присел повелитель теней и застыл, притаившись В недрах земли, трепеща от раскатов могучего брата. Вмиг избиенье мужей и грядущий разгром объявились В знаменьях вышних богов. Титана лик искаженный Сделался алым, как кровь, и подернулся мглою туманной, Так что казалось, уже столкнулись гражданские рати. В небе с другой стороны свой полный лик погасила Кинфия, светлый взор отвратив от убийств. Громыхали, Падая с горных вершин, разбитые скалы; Реки, покинув русло наудачу, усохнуть готовы. Звон мечей потрясает эфир, и военные трубы Марса грозно зовут. И Этна, вскипев, изрыгнула Пламень досель небывалый, взметая искры до неба. Вот среди свежих могил и тел, не почтенных сожженьем, Призраки ликом ужасным и скрежетом злобным пугают. В свите невиданных звезд комета сеет пожары, Сходит Юпитер могучий кровавым дождем на равнины, Знаменье это спешит оправдать божество, и немедля Цезарь, забыв про покой и движимый жаждой отмщенья, Галльскую бросил войну: гражданскую он начинает. В Альпах есть место одно, где скалы становятся ниже И открывают проход, раздвинуты греческим богом, Место есть, где алтари Геракла стоят, где седые, Вечно зимой убеленные, к звездам стремятся вершины, Будто бы небо свалилось на горы. Ни солнце лучами Вида не в силах смягчить, ни теплые вешние ветры: Всё там оковано льдом и посыпано инеем зимним. Может вершина весь мир удержать на плечах своих грозных. Цезарь могучий, тот кряж попирая с веселою ратью, Это место избрал и стал на скале высочайшей. Взглядом широким окинул кругом Гесперийское поле. Обе руки простирая к небесным светилам, воскликнул: «О всемогущий Юпитер и вы, о Сатурновы земли, Вы, что так рады бывали победам моим и триумфам, Вы мне свидетели в том, что я Марса зову не охотой И не охотой подъемлю я меч, но обидой задетый. В час, когда кровью врагов обагряю я рейнские воды, В час, когда галлам, опять покусившимся на Капитолий, Альпами путь преградил, меня изгоняют из Рима. Кровь германцев-врагов, шестьдесят достославных сражений — Вот преступленье мое! Но кого же страшит моя слава? Кто это бредит войной? Бесстыдно подкупленный златом Сброд недостойных наймитов и пасынков нашего Рима. Кара их ждет! И руки, что я занес уж для мщенья, Вялый не может связать. Так в путь же, победные рати! В путь, мои спутники верные! Тяжбу решите железом. Всех нас одно преступленье зовет, и одно наказанье Нам угрожает. Но нет! должны получить вы награду! Я не один побеждал. Но если за наши триумфы Казнью хотят нам воздать и за наши победы — позором, Пусть же наш жребий решает Судьба. Пусть усобица вспыхнет Силы пора испытать. Уже решена наша участь: В сонме таких храбрецов могу ли я быть побежденным?» Только успел провещать, как Дельфийская птица явила Знаменье близких побед, взбудоражив воздух крылами. Тут же послышался слева из чащи ужасного леса Странных гул голосов, и тотчас блеснула зарница. Тут же и Фебова щедрость свой светлый лик показала, В небе явившись и лик окружив позлащенным сияньем.