На смерть Владимира Николаевича Яхонтова

В такие дни я разучился плакать, Не потому, что прекратилось горе; Но если слезы были бы деньгами, Я был бы самый бедный человек. Самоубийца — это не убийца, А перед этим всё ему казалось, Что всё не так, что всё несправедливо, И что он очень-очень одинок. Наверняка он был серьезно болен, А все, кроме меня, ему твердили: — Здоровье как? Владимир Николаич! Не чувствуете ль плохо Вы себя? Он чувствовал себя довольно плохо, А если б чувствовал себя прекрасно, То и тогда б, наверно, усомнился, В прекрасном самочувствии своем. Он верил, что его не понимают, И огорчался, что летают мухи, Что звания народного артиста Народному артисту не дают. Ему казалось — это и сказалось На самом окончательном решенье, Когда переспективы исказились И оставалось броситься в окно. Он неожиданно исчез из дома, И день прошел. А я гулял на свадьбе Тогда, когда решалось уравненье Его неосмотрительной судьбы. И вечер ликовал, и ночь исчезла, И после ночи наступило утро, А я гулял на продолженье свадьбы, Когда явился Витя Гончаров И рассказал мне про исчезновенье. А я сказал, что у меня он не был, А где он может быть, того не знаю. А в самом деле, где он может быть? Я вечером опять туда явился И вновь увидел Витю Гончарова. Он мне сказал, что Яхонтов разбился. На Клементовском дом стоял высокий. Самоубийство — это не убийство, А подвиг и великое несчастье. С шестого этажа он взял и прыгнул В шесть часов вечера после войны. Проклятый час и день, и всей вселенной Нет дела до народного артиста И до меня, как и до миллионов Живущих и скончавшихся людей. Вот также жил Владимир Маяковский, А Яхонтов, он жизнь его продолжил И так читал любимого поэта, Что даже разделил его судьбу… Великий дар — сказать слова поэта На уровне их значимого смысла; Но даром я таким не обладаю, А он достиг шестого потолка. Он самый лучший чтец-недекламатор, А чтец из тех читателей прекрасных, Ради которых стоит быть поэтом И сочинять хорошие стихи… Стихи без рифмы написать труднее, А эти вот стихи — они без рифмы… Но горечь преждевременной утраты Я опасался рифмой исказить. …Мысль о самоубийстве так нелепа, А жизнь великолепно хороша… 1945

«Мы любим жизнь со всеми трын-травáми…»

Мы любим жизнь со всеми трын-травами, Которые увидели воочию. Хорошим быть — такое дарованье, Которому способствуют все прочие. Как мудрецы, мы волосы ворошим И всевозможные вопросы ставим. Бездарный человек не может быть хорошим, Хотя бы потому, что он бездарен. Он обыватель в худшем смысле слова, Всегда слывет за моего врага. Он крепко ненавидит все, что ново, На всех пространствах и во все века. С отвагой безошибочного труса Он распинал Иисуса на кресте, Чтобы потом, во имя Иисуса Сжигать Джордано Бруно на костре. 1945

«Слово лучше компаса в пути…»

Слово лучше компаса в пути, Словом можно путь предугадать. Разве можно так: сказать — приду — и не прийти, Разве можно так: сказать — отдам — и не отдать? Слово мир особый и иной, Равнозначный названному им; Если слово стало болтовней — Это слово сделалось плохим. Это слово не нужно стихам, Это слово — мир, который гнил, Лучше бы его я не слыхал, Не читал, не знал, не говорил. 1945

«Жизнь во многом была дрянна…»

Жизнь во многом была дрянна, Но минувшее не возвратить… Нету в мире такого бревна, Чтобы я не мог своротить. Мне победа нужна, а не месть, Все минувшее очевидь. Разве книга такая есть, Чтобы я не смог сочинить? Мне дорога моя дорога, Не устану по ней бродить. Нету в мире такого врага, Чтоб друзья не могли победить. 1945

Рынок

Не хочу спотыкаться, и каяться, И кому-нибудь потакать. Хорошо, когда люди толкаются, Если можно людей толкать. Это дело толковое, знамое, Но без денег тоскливая скверь, — И поэтому рынок самое Интересное место теперь. И я с года сорок четвертого Уваженье к рынку питаю, Только нет постоянного, твердого, Оборотного капитала. Быть, конечно, могло бы иначе, Жизнь тогда бы была иная; Но я не воротила рыночный, А поэт, и стихи сочиняю. 1945