СРЕДА, 9 сентября
Мама Рита прилетает, щебеча. Шофер под ее руководством запихивает сумки в машину, она заставляет Лильку в двадцать пятый раз проверить билет и паспорт, и вот машина уже мчится по пустынной предутренней Москве. Ленинградское шоссе в сторону «Шереметьево». Мама Рита продолжает что-то щебетать с переднего сиденья о красотах Америки. Мы с Лилькой сидим сзади, прижавшись друг к дружке, молчим.
Странно – у меня никогда не было близких подруг. Как-то не получалось. Или было не нужно – я всегда была очень близка со своей семьей, особенно с мамой. Это гораздо теплее и надежнее, чем любая подруга.
А тут, за этот год... То ли потому что жизнь стала такая жесткая и нервная, то ли оттого что не все из нее уже можно было рассказать маме (жалко ее, зачем ей из-за меня переживать, всем и так тяжело), а Лилька так и так была частью этой самой жизни, но я поняла, каким близким человеком может стать подруга. И сколько всего можно с ней разделить. И как это самое разделенное от дележа только приумножается. И как больно потом – расставаться...
В аэропорту нас встречает толкотня и суета. Тут время как будто не существует. Народ бегает, катает тележки, стоит в очередях на таможню. Мы тоже находим нужную очередь, Лилька идет заполнять декларацию. В какой-то момент очередь начинает приближаться к заветному пропускному пункту, я бегу, чтобы позвать скорее Лилю, и, не заметив, со всего маху вбегаю в железную стойку, которой очереди разделяются между собой. Лбом.
Из глаз сыплются искры. Я на минутку слепну и глохну, но тут же, зажав ушиб рукой, бегу дальше. Некогда тут с синяками, очередь пройдет – и что тогда делать? Самолет-то ждать не будет...
Ну вот и все. Очередь подошла, Лилины сумки уехали в пасть просвечивающего аппарата, таможенник-пограничник шлепнул ей в паспорт разрешающий штампик... И она пошла, пошла туда вглубь, по коридорчику, такая вдруг маленькая, в джинсах и черной маечке, тоже совсем одна... И совершенно неизвестно, куда...
Я стою и реву. Прямо так, на людях, никого не стесняясь. Мне страшно жалко – и ее, и себя, и вообще. Что ж за жизнь такая дурацкая...
Ко мне подлетает мама Рита, хватает за руку и тащит куда-то, продолжая щебетать, что в городе неотложные дела, что шофер ждет, что она страшно рада за Лильку, и что мы с ней молодцы. Может, она и права, так и надо. И мы, конечно, молодцы, кто бы спорил, вот только, только...
Я снова сижу на заднем сиденье. Только одна. Машина мчится к Москве. У меня страшно болит голова – и от рева, и от бессонной ночи, и незалеченный гайморит вдруг проснулся. Да еще шишка эта теперь на лбу...
Мама Рита спрашивает, куда меня подвезти. Я вспоминаю наш с Яшей вчерашний договор и говорю, что к метро «Речной вокзал». Оказывается, я вовремя – мы его чуть не проехали.
У метро нахожу телефон-автомат, из кошелька выуживаю монетку.
– Алло. Привет, это я.
Голос хриплый, как спросонья. Собственно, наверное, так и есть, время-то – начало седьмого...
– Кто? Асенька, ты? Ты где?
– Тут. У метро. Ты спишь?
– Вовсе нет. Совсем даже. Ты стой, где стоишь, я через пять минут буду. Жди.
Мне что – я стою. Жду. Да хоть бы и не ждать – как-то все равно. Голова болит, соображается плохо. Выгляжу, наверное, отвратительно, да это и неважно. Опять набежали слезы, я с ними и не борюсь. Стою, реву. Ерунда все это, все наши с Лилькой грандиозные планы... Вот встречусь сейчас, выпью кофе и поеду себе на работу. Она-то точно от меня никуда не денется, за нее и надо держаться. Работать надо, а не глупости мечтать...
– Аська! – Меня вдруг сзади обхватывают сильные руки. – Ну вот ты где! А я уже всю площадь обежал – не договорился сразу, как дурак. Как хорошо, что я тебя нашел!
Яша пришел. Такой бодрый, веселый, поволок меня куда-то, спрашивает, что-то хорошее говорит. От всего этого я не выдержала и заревела еще сильнее, совсем в полный голос. Он остановился, развернул меня лицом к себе, уткнул в свое плечо – на майке сразу расплылись мокрые пятна. Минут пять мы постояли в такой живописной позе, хорошо хоть какой-то парк был кругом, людей не так много. Потом меня слегка отпустило, и мы потихоньку дальше пошли.
Пришли. Дом такой – двенадцатиэтажка, квартира совершенно обычная. Яша говорит – тут родители живут, ну и он сейчас с ними. Родители на даче, можно быть как дома. Пока я умываюсь в ванной, он варит кофе – сладкий и очень крепкий, я такой не люблю (я вообще никакой кофе не люблю), но пью, и это помогает. Туман в голове рассеивается, и болит она меньше.
Но разговор не клеится все равно. Какие-то обрывки фраз, утешения, в которые никто не верит, да и чем тут утешишь... Я опять начинаю плакать, Яша опять с готовностью подставляет только-только просохшее плечо...
Оттуда, из этого плеча, я всхлипываю:
– Да-а, вот ты только говоришь, все будет хорошо, а что толку... Сам-то тоже через неделю уедешь. Все говорят – и уезжают, и у них-то, может, все и хорошо, а я тут одна остаюсь с ребенком. Я больше не могу одна... И в «Шереметьево» больше не поеду никого провожать, не могу видеть эти аэропорты, сил моих нет...
И тут слышу:
– Ну подожди, не всегда же только «Шереметьево»... Бывают и другие аэропорты, в них можно приехать. «БенГурион», например...
– Что такое «Бен-Гурион»?
– Это аэропорт в Израиле, куда я еду. Ты туда прилетишь, а я тебя встречу...
Так. Это уже интересно становится. Слезы у меня сразу пропали. Я спрашиваю:
– Как это я, интересно, туда прилечу? Вот так просто?
– Ну зачем? Я тебе приглашение пришлю.
– В качестве кого? Я так не могу – прилетела, улетела... Я, между прочим, из приличной семьи, меня дома не поймут...
– Тогда, – отвечает, – давай ты прилетишь в качестве жены.
Оп-па! Вот оно! Заработало! И день у нас сегодня какой? Среда? Отлично все успеваем. Так, теперь только не ошибиться...
Продолжаю всхлипывать – а куда от соплей-то деться? Говорю:
– Ну как это? Ну ты что? Мы с тобой знакомы-то всего три дня... Хотя я за эти три дня к тебе привыкла, но как-то все это...
– Я понимаю. Странно. Но знаешь, мне с тобой было очень хорошо. Я знаю тебя три дня, а кажется, что всю жизнь. У меня так никогда не было. И потом – а чем мы рискуем? Вот только разве пожениться нам не успеть – я в воскресенье улетаю...
Но тут-то я как раз знаю, что делать.
– Если постараемся, можно успеть. Мне Лилька говорила – на это двух дней хватает. Успеем, точно. Ты знаешь, где тут ближайший загс?
– Загс знаю где, но у меня в десять сегодня доклад в университете. Давай туда после обеда пойдем.
Вообще-то и мне на работу надо... И штамп о разводе в паспорте еще не стоит... Дел полно.
Дальше мы быстро и деловито обсуждаем предстоящие дела, за деловитостью не замечая полной нереальности и сюра происходящего. Потом мы быстро целуемся у двери, потом еще, потом вместе бежим к метро, я вскакиваю в отходящий поезд, плюхаюсь на сиденье – хорошо уезжать с конечной, хоть сесть можно, а не толкаться...
Туннель темный и мрачный. Вагон еще полупустой, я сижу и тупо пялюсь на свое отражение в окне напротив. И до меня медленно начинает доходить кошмар окружающих событий. Мама дорогая, это что ж я делаю? Во что же я опять влопалась? Какой, к чертям, замуж – я этого человека три раза видела! Я про него не знаю ничего. А у меня, между прочим, маленький ребенок. И потом – Израиль? Какая-то дикая страна, я и про нее не знаю ничего... Нет, пошутили – и хватит. Сейчас доеду до работы, позвоню и скажу, что это я сдуру, у меня приступ гайморита, я ночь не спала и голову ушибла, и пусть он меня извинит...
Доезжаю, выхожу из метро, иду по дорожке к институту... А на улице светит солнышко, и небо такое ясное, липы в золотых листьях, тепло... И я вдруг понимаю, что никакого кошмара, как ни странно, вовсе и нет, а наоборот, все очень хорошо, и будет хорошо, и все, что случилось, – совершенно правильно. Случайно попадаю взглядом на номер проезжающей мимо машины – там две семерки. В детстве была такая игра – кто первый увидит такую парную цифру, скорей кричит: «Семь-семь, мое счастье!» Смотрю на другую машину – там две пятерки, на третью – две тройки. Дохожу до института, уже подымаясь на крыльцо, вижу машину во дворе – две четверки!