Осторожно вытираюсь, выхожу на кухню. С ожогом надо бы чего-то такое сделать... Говорят, пописать на него... Интересно, как я должна пописать себе же на бедро? Опять узлом завязаться? Нет уж, хватит с меня на сегодня акробатики... Будем действовать по науке.

В холодильнике у меня есть полбутылки водки. Я смачиваю руку, прикладываю к обожженному месту. Щиплет. Больно, черт. Не надо было этого делать...

Меня начинает знобить и трясти. И правильно, нечего голой в кухне стоять. Я осторожно, чтоб не задеть ожог, надеваю халат, иду в комнату, залезаю в кровать под плед. Трясучка проходит, но озноб остается. Интересно, может, у меня температура поднялась? Бывает от ожогов температура?

Бывает. 38, 5. То-то я и смотрю. И что теперь делать? Ехать никуда не стоит, это уж точно. А вот позвонить Севке надо, он же меня там ждет. Эх, обидно как все!

– Сев, это я. Я не приеду. Я тут обварилась.

– Ты что? Я еду к тебе.

– Сев, подожди. Не надо. Я в порядке.

В самом деле, еще же Димка должен, наверное, прийти. Интересно, кстати, где он вообще? Впрочем, не мое дело. Но Севки здесь не надо. Не хватало только...

– Какой величины у тебя ожог?

– С ладонь, чуть меньше. На ноге...

– Ты на него пописала?

– Ага. Счас. Я же не гуттаперчевый мальчик.

– Ты дуреха. Это всегда надо делать. Вызови скорую.

– И чего? Сев, я правда в порядке. Ну почти. У меня температура 38.

– Это у тебя шок. Выпей анальгина и ложись спать. Завтра с утра позвони, я за тобой приеду.

– Я, может, еще сама ходить смогу.

– Да уж я надеюсь. Я позвоню остальным, скажу – пьянка отменяется.

– Сев...

– Ну переносится. Соберемся на неделе. Тебе завтра не до того будет. Все. Пей лекарство – и спать.

Насчет анальгина – это он правильно говорит. В любом разе не помешает. Может, пусть бы приехал, забрал бы меня отсюда... Хотя нет. И из-за Димки, и дело даже не в этом, в конце концов, он мне только бывший муж, так что я имею полное право, но просто не надо... Незачем это – нога обожженная, на голове черт-те что. Я не должна быть беспомощной и некрасивой. А иногда так хочется... Нога, зараза, болит... Ничего, анальгин сейчас поможет, и я засну, а завтра все будет в порядке. Хорошо все-таки, что я только чайник вскипятила, а не целую кастрюлю...

Уже почти заснув, я слышу ключ в замке. Димка. Я приподымаюсь в кровати и сквозь полуоткрытую дверь наблюдаю, как он входит в квартиру, включает свет в прихожей, ищет тапочки... Потом до меня доходит: он же не знает, что я тут. Я зажигаю лампочку над кроватью. Он смотрит на меня почти с ужасом.

– Ася? Что ты тут делаешь? Ты же должна быть на даче?

– Я приехала... Дим, что со мной было... Я мыла голову и уронила на себя чайник, ошпарилась вся. Вот, смотри.

– Кошмар какой! Ради бога, не надо только мне ничего показывать. С ума сошла – ошпарилась. Как тебя угораздило?

– Я же говорю: мыла голову, поскользнулась, опрокинула чайник...

– Да-а... Кошмар. Представляешь, вот был бы номер – я бы пришел, а ты там в ванной лежишь, вся ошпаренная, как поросенок... Ужас. Мне просто повезло...

А мне вот, кажется, не очень. Действительно, убейся я там насмерть – вот был бы номер. Но все равно, неужели нельзя сказать что-нибудь более жизнеутверждающее...

– А, Ась, – просовывается в комнату мой бывший муж. – Знаешь, я вот сейчас вспомнил: артист Папанов тоже, говорили, в ванне до смерти обварился.

– Потрясающе, – вздыхаю я и гашу лампочку. Муж уходит на кухню и, судя по доносящимся звукам, шарит там по холодильнику в поисках еды. Ну-ну, удачи ему, пусть поищет.

Лучше бы Севка меня забрал. Лучше бы я у него лежала, а он обо мне бы заботился. Зачем я, как дура, всегда все сама... Получалось бы что хорошее, а то... Нога болит. Ребята завтра из-за меня не соберутся. Севку так и не увидела. Ребенка на даче бросила. Даже толком не причесалась – буду теперь всю неделю, как помело. Совершенно неизвестно, когда с этим ожогом можно будет вымыться следующий раз. Жалко себя до ужаса, а тут еще бывший муж издевается. Что-то, наверное, я все-таки делаю не так. Надо сейчас хоть заснуть, что ли, пока анальгин еще действует. Точно. Все. Хватит угрызаться, завтра буду думать. А сейчас засыпаю. Сплю.

Снова промежуток, или еще одна интерлюдия

(продолжение эпиграфа)

Там страшно ночью, страшно днем, А в промежутках – ЖУТКО.

I. Осень

Мы с Севкой, как и было обещано, честно любили друг друга еще две недели. Даже два месяца. Это было потрясающее время. Он дал мне ключи от своей квартиры, я приходила туда, когда только могла и хотела, – раза три в неделю, после работы, если Костька был пристроен. Севка водил меня в рестораны, покупал еду на рынках, чтобы не тратить время на очереди, настаивал, чтобы я ездила везде на такси – и давал на это денег. Много денег. Но дело совсем не в этом. Это все было приятно, но как часть его заботы обо мне, главное было – что он заботился. Любил меня и заботился. Обо мне в моей взрослой жизни никто так не заботился, только мама в детстве, и то, когда я болела, – в остальное время ей приходилось на работу ходить.

В детстве я ужасно любила болеть. Наверное, все любили. В школу не идешь, лежишь в кровати, читаешь книжки, еду приносят прямо туда же... И мама дома. Варит клюквенные морсы, готовит куриный бульон и котлеты с пюре. А если от температуры начинает болеть голова, кладет на лоб мокрое полотенце и сидит рядом, время от времени переворачивая его стороной попрохладнее. А ты лежишь, и хотя в висках стучат молоточки, тебе все равно хорошо и счастливо, и ни о чем не надо думать, потому что ты знаешь – мама рядом...

В этом году стояла потрясающая осень. Теплая, солнечная и – совершенно вся золотая. Я не помню другого такого пылающего осеннего великолепия, хотя это не показатель, обычно я мало обращаю внимания на красоты природы. Но Севка говорил, что он тоже не помнит, – а это уже существенно, у него, в отличие от меня, на это глаз наметан. Под Севкиным окном рос клен, и всю осень он пылал и пламенел своим золотом и багрянцем, а я, провожая Севку, если он куда-то убегал, выходила на балкон и долго махала ему сквозь эти листья...

А потом он сказал мне, что уезжает. В Америку. На полгода. В начале ноября. И это решено, подписано и безоговорочно.

Собственно, он сказал мне об этом давно, – то есть я знала об этом достаточно давно, но это было как-то между строк, как-то только подразумевалось, как-то казалось естественным... Ведь все вокруг куда-то уезжали, прорываясь сквозь дыры проржавевшего насквозь железного занавеса... И тут, в начале октября, как гром с неба...

– Малыш, я заказал билеты... На пятое ноября. Я сначала не поняла:

– Какие билеты? Куда?

– В Нью-Йорк. У меня наконец все образовалось, я должен ехать.

И тут я вспомнила, и на меня обрушилось... Хочется сказать – небо, но это будет неправда. Небо осталось на месте, и солнце сияло, и клен шелестел за окном золотисто-багряными листьями, и даже свет ничуточки не померк. Просто жизнь взяла и рассыпалась, как замок из песка.

Но я не стала плакать, и причитать, и задавать жалкие вопросы типа: «А как же я?» Это унизительно, противно, и вообще – не про нас. Мы взрослые самостоятельные люди, и все это было известно, никто никого не обманывал. Не могу же я взять и повиснуть на нем мертвым грузом. Я стала обсуждать какие-то серьезные, правильные вещи, вроде того: готова ли виза, и где забирать билеты, и что с жильем... Только голос, может быть, поначалу слегка дрожал, но потом я втянулась.

Севка ехал на полгода – пока. Его пригласила какаято академия современного искусства – первый в мире совместный русско-американский проект, большая честь, тра-ля-ля и все такое прочее. Их таких в нем участвует трое – русских художников. Они там будут преподавать, выступать в галереях, ездить с выставками по стране и продавать картины. Почетно и денежно. Такой шанс выпадает раз в жизни. Даже думать нельзя, чтобы вдруг взять и отказаться.