— Для рифмы, — откровенно признался Алексей. — Пятеро не получается.

— Проверять не будут! — резонно заметил Сергей Полуяров. — Не милицейский протокол, где все факты должны соответствовать.

— Правильно! — поддержал Петрович. — Какая разница — трое или пятеро. Не в числе соль. Стихи подходящие, только по одному судить нельзя.

— Так у меня еще есть.

— Обнародуй!

— Сырое. Только вчера написал.

— Не выкобенивайся. В поэты настоящие еще не вышел, а цену набиваешь.

— Раз хотите… — согласился Хворостов. — Тоже о нас. Так и называется: «Кирпичи».

— Хорошо! — одобрил Петрович. — Тематика рабочая. Кто о нас напишет, как не свой же брат трудяга. Душу рабочего человека надо знать, а не просто чирикать, как воробьи на базарной площади.

Теперь Алексей читал по бумажке, — видно, и впрямь только написал. Прежней напевности не было, но получалось, пожалуй, еще лучше:

Нашу яму все зовут зароем! Каждый день с семи до четырех Глины пласт лопатами мы роем, Что змеею вкруг завода лег. К полудню крутые наши спины Солнце лапой гладит горячо. Солнце кажется нам слепленным из глины Красным обожженным кирпичом.

— Здорово! — не выдержал Сергей Полуяров, влюбленно глядя на друга. — Такие стихи и в Москве напечатают.

Ободренный похвалой, Алексей принялся читать с еще большим чувством:

Рукавом, засученным по локоть, Вытри лоб, где пота села сыпь, И опять спокойно, не с наскока Вагонетку полную насыпь. Мышцы крепки, и движенья метки, Знают руки, что такое труд. И без перерыва вагонетки Тушами раздутыми ползут.

— От дает! — вставил свое слово и Назар Шугаев. — Как Демьян Бедный!

Алексей продолжал:

Там у пресса глину рвут на части И, вдобавок посолив песком, В зев зубастой, чавкающей пасти Шлепают за комом ком. В трех шагах от нашего зароя, Где был раньше свален сор и лом, Плотники и каменщики строят Новый окноглазый дом.

— Стоп, машина! — рявкнул Карайбог. — Где ты дом увидел?

— Будет дом! — горячо вступился за друга Полуяров. — Не в этом году, так в будущем. Построят! Надо вперед смотреть. Читай дальше, Алексей!

И Хворостов читал:

Дни идут. Свою простую дань им Мы несем, движенья заучив. Для растущих вкруг завода зданий Мы приготовляем кирпичи. Где пустырь был кинутый и голый, Где не слышно было голосов, Там теперь постройки шум веселый Покрывает высоту лесов. Пусть ноябрь багрец листвы полощет, День придет, как долгожданный друг, Мы получим новую жилплощадь С окнами высокими на юг. На руках тогда качая сына, В песне расскажу ему о том, Как с песком замешанная глина Превратилась в этот новый дом.

Назар и тот разволновался, что с ним редко бывало:

— Сильно! Ей-ей, не хуже Демьяна Бедного! Талант у тебя, Лешка!

Петрович поддержал:

— Только в землю не зарывай!

— Вернее сказать — в глину! — уточнил Карайбог.

7

Прошло всего несколько дней после литературного утренника, как на зарой явился Семен Карайбог в мрачнейшем настроении, словно после пасхального перепоя.

— Ты что, яп-понский бог, сочиняешь? — с ходу набросился он на Хворостова. — На кого клепаешь?

Оробевший Алексей залепетал нечто невразумительное. Даже мерин Чемберлен прижал уши: как бы не огрели лопатой под горячую руку.

— Полюбуйтесь, что сочиняет новый Демьян Бедный! — Карайбог вытащил из кармана помятую газету. — По своим товарищам бьет.

В газете на четвертой странице под рубрикой «Маленький фельетон» были напечатаны стихи рабкора Алексея Хворостова под названием «Тетя Мотя».

— Что такое? — заинтересовался Петрович.

— Давайте я прочту! — поспешно предложил свои услуги Сергей. Семен с подозрением посмотрел на Полуярова, но газету дал:

— Читай!

В фельетоне говорилось о том, что против проходной кирпичного завода живет некая шинкарка тетя Мотя, тайно торгующая самогоном. В дни получек к ней тянутся рабочие. И Сергей Полуяров прочел со смаком:

У шинкарки тети Моти Самогон достать легко. И живет она напротив, Ну, совсем недалеко. Там и пиво, там и водка, Закружится голова. И сама она красотка, Расторопная вдова. На работе лица хмуры, Вниз опущены усы, Разговоры, перекуры, Кое-как идут часы.

Красочно описал автор сам процесс возлияний:

В час обеда мчится всяк к ней, Точно в свой родимый дом, Выпьет стопку, крепко крякнет И закусит огурцом.

Сергей Полуяров стишки прочел с чувством, со значительными паузами, без единой запинки. Похоже было, что читает он их не в первый раз. Хотя фамилий посетителей шинкарки автор фельетона не назвал, Карайбог сердился не зря. Заройщики догадывались, что среди клиентуры тети Моти Сема был не последним.

Алексей оправдывался:

— Я сам видел, как у ее крыльца один наш рабочий ничком лежал. Разве хорошо!

Карайбог презрительно усмехнулся:

— Ничком! Не тот пьяный, что ничком падает, а тот пьяный, что навзничь. Понимать надо!

Впрочем, Семен скоро успокоился и, когда Хворостов повез к прессу очередную вагонетку, уже с усмешкой повторил:

— «Выпьет стопку, крепко крякнет и закусит огурцом…» Вот шельмец! Точно подметил, а ведь сам ни разу к Матрене Ивановне не наведался. Что значит писатель!

— А ты ей, Сема, немало получек отнес? — заинтересовался Полуяров. Карайбог только вздохнул:

— Что выпито, того не съешь!

В один из последних дней августа Алексей Хворостов пришел на работу до крайности взволнованный:

— Я, товарищи, к вам с просьбой. Посоветуйте. Горком комсомола дает мне путевку в Москву, на учебу. Как считаете?

Новость неожиданная. Из зароя, из ямы, вдруг берут их товарища и посылают прямо в Москву.

— Где учиться? — первым делом поинтересовался Полуяров.

— На рабфаке. Есть в Москве рабфак искусств. На улице Мясницкой, дом номер двадцать один.

— Рабфак искусств… — значительно протянул Назар. Для него, да и для всех заройщиков, название рабфака прозвучало интригующе. Рабфак искусств! Словно в их яму нежданно залетела яркоперая невиданная птица.