Лишь на рассвете его сморил сон — тяжелый, не дающий отдыха.

Анита с Лизеттой сидели вдвоем перед очагом долго после того, как уснул Эрнесто, толкуя о своих делах — их заботы не мучили, они свою часть сделали, долг выполнили. Но когда среди ночи из дома попадьи раздалось не то пение, не то плач (женщины, бодрствовавшие возле покойницы, обнаружили четверть старого прокисшего вина, поднесенного попадье еще осенью, которое она очень экономно расходовала и в качестве уксуса и в качестве вина, и упились), горожанок охватила безысходная тоска.

— Но это вовсе не плач, это не выражение печали — это вовсе ни на что не похоже! Ты заметила, — обратилась Анита к Лизетте, — когда на селе причитают, совершенно нельзя понять ни кто умер — молодой или старый, мужчина или женщина, — ни в каком родстве они состоят и вообще приходятся ли родней; голосят без всякого порядка, без чувства меры, преувеличенно. Сейчас, правда, и в городе за этим больше так строго не следят, но в мое время соблюдали порядок, меру, пристойность.

Они замолчали, слушая причитания деревенских женщин. Анита задумалась. Да, когда-то в этом соблюдали порядок. Это не были какие-то строгие правила, но существовало какое-то чувство — какой-то вкус! — которым руководствовались, так же как и в ее портновском деле, и оно, это чувство, подсказывало, что верно, а что нет, что кому идет, а что не идет. И в соответствии с этим чувством можно было безошибочно определить подлинную меру, уловить до мелочей любой нюанс… Да, умели когда-то!.. По этим неписаным правилам, которые диктовал вкус и которые имели силу в дни ее молодости, полагалось голосить только по супругу, причем только если браку было менее года, в крайнем случае, до восемнадцати месяцев, и по жениху, если состоялось формальное обручение; в порядке исключения — и без формального обручения в среде людей, причастных к искусству (когда у жениха были длинные волосы и он носил галстук «Cavalier»: в этом случае нареченная невеста могла даже идти за гробом с распущенными волосами). По жениху же или супругу с подстриженными усами, ежиком и в пенсне — по мужчине энергичного вида, с деловой папкой — ни в коем случае не голосили, но просто плакали; если же ему было за пятьдесят пять лет, уместно было всего лишь прослезиться. Точно так же полагалось прослезиться по зятю, по хорошему хозяину, у которого находились на службе более трех лет, по мужу ближайшей подруги (разумеется, если он не был груб по отношению к ней), и, возможно, по всякому хорошему человеку, который оставлял троих или более детей. Что же касается громких всхлипываний, то это вообще не стиль (и поэтому, если кто-нибудь начинал непрерывно всхлипывать, его обрывали, как человека, взявшего фальшивую ноту). Всхлипывание использовалось отдельно, как pizzicato[84], в точно определенных местах: когда священник провозглашал громко: «Requiem aeternam…»[85], когда раздавался в первый раз стук молоточка, которым приколачивали крышку; в тот момент, когда четыре черных человека (в этих жутких черных эполетах с бахромой!) поднимали с пола гроб; или когда гроб — черный, громоздкий, массивно-неподвижный, словно парил невесомо на веревках над разверстой могилой. И может быть, еще в двух-трех подобных случаях.

Хныкала, например, бабка по деду, и наоборот, скулила старая служанка по любому члену семьи. Но вообще же говоря, при каких-либо колебаниях рекомендовалось прослезиться; это никогда ни слишком мало, чтобы кого-то обидеть, ни слишком много, чтобы можно было сказать: «О господи, что ей в голову взбрело!» Следовательно, при колебаниях — прослезиться; всегда лучше чуть меньше, чем чуть больше. А шмыгать носом — вообще недопустимо: шмыгают простолюдины и старые мужики, пенсионеры; вместо этого жены и люди потоньше сморкаются.

Было уже очень поздно, когда они простились. Анита отправилась домой, а Лизетта осталась, погруженная в печальные раздумья: муж спал, весь дом спал, и ей казалось, что вот она, такая крохотная и щуплая, легко возбудимая и хрупкая, совсем одна в этой ночи, одна в мире, затерянная, точно букашка во вселенной. Она разделась, натянула ночную рубашку, ощутив холод голыми руками и плечами, перекрестилась, склонившись над коляской, поцеловала Капелюшечку и легла. Женщины при попадье продолжали голосить — с паузами, как-то утомленно. Она почувствовала, что не сможет уснуть; и тогда встала, взяла к себе в постель Капелюшечку и начала ее ласкать во мраке; сперва потихоньку, чтоб не разбудить, затем сильнее и чаще, со все возрастающим пылом, тщетно пытаясь совладать с собой и успокоиться, пока, наконец, не ощутила теплую влагу на щеках. Провела ладонью и по лицу и изумилась: оно было все в слезах. Она упрекала себя за них, называла дурой, но они продолжали капать — беспричинно и неудержимо.

XX

Утром шьор Карло поднялся рано, исполненный решимости крепко взять все в свои руки и не выпускать до тех пор, пока все не закончится. Он немедленно запряг Ичана, с такой настойчивостью и энергией, что тот не сумел уклониться, произнес перед мужиками, сидевшими на камнях перед домом, небольшую речь, стяжав единодушное одобрение. И опять-толковали: «Как же это можно, чтоб христианское тело без погребения оставлять! Пусть неведомый человек, пусть нищий, умерший на обочине, а тут — свое! О таком покуда не слыхивали и такого не видывали!»

— Да-да, все это очень хорошо, но intanto[86] она еще лежит наверху! — возразил шьор Карло, указывая перстом на дом.

— Сам знаешь, люди на работе, кто там, кто сям…

— Какое там на работе, сколько, господи милосердный, нужно, чтоб отвезти ее на кладбище — полчаса туда и обратно! — поддержал некто, у кого не было ни лошади, ни телеги.

Под сурдинку вывел Ичан свою вчерашнюю мелодию:

— Да и меня бы, брат, не надо было просить, если б весной моя кляча не пала!

— Эх, чего тут! Если б и мою Талия не взяла, не понадобилось бы сейчас никого искать! — сказал Миле, не желавший отставать от Ичана.

Дело не двигалось с мертвой точки. Миновало, наверное, часа два, как послали Гличу по домам, и он покуда не возвращался.

— Ты гляди только! И выбрали самого дурного Гличу народ искать! Ну умники!

— Чего ж ты сам не пошел?

— А вот так не надо, не надо!

Наконец почти в полдень явился Глича. Он спешил, утирая платком лоб, взмокший от деятельности.

— Обошел я и село и поле — ничего! У Мията кони пашут, в самых Гредицах, у Николы тележка сломалась, у Стевана его Лис хромает на заднюю ногу — повредил пару дней назад, когда котел перевозил из Поседара. Стана Тодорова без мужа не смеет, а тот спозаранку на велосипеде в Бенковац уехал — сказывали, там он лемех сумеет найти.

— Сообразил бы к Лукачу.

— Спросил и у него. Говорит, своего рыжака бы дал, да упряжки нету — одолжил Давиду на мельницу съездить.

— А Петрина?

— А Петрина еще вчера укатил в Сукошан за известкой, к ночи только вернется.

— Да, что ж теперь делать? — вырвалось у кого-то, выражая общую заботу.

Но шьор Карло воспринял это почему-то в свой адрес.

Более всего шансов оставалось в расчете на Мията. Послали мальчика в поле к нему за лошадьми. Кое-кто отправился обедать и уже вернулся на свой камень перед задругой, а мальца — ни слуху, ни духу.

— Что с ним стряслось, отчего нету его? — осведомился тот, чей выпал черед, потому что до тех пор он не произнес ни слова.

— Кто знает? Должно, с ребятами в поле разговорился и позабыл, за чем пошел, — подобрал отнюдь не самое утешительное объяснение хромой Тривун.

— Ну что?

На пороге появились Лизетта с Анитой.

— Да ну… — шьор Карло только рукой махнул.

Женщины молча исчезли в доме. Создавалось такое впечатление, будто они молятся там о благополучном свершении.

К счастью, около двух часов затарахтела телега… Все поднялись и, любопытствуя, вытянули шеи. Это возвращался из Сукошана Петрина; стоял в телеге, полной негашеной извести, и бешено гнал — в приличном, конечно, подпитии. Кто-то замахал, чтоб он остановился, однако тот не совладал сразу с разгоряченными лошадьми, прогромыхал мимо и остановился подальше. Люди подбежали к нему. Растолковали, в чем дело, говорили разом о том, какая незадача случилась с похоронами. Когда назвали попадью, он почесал за ухом, словно бы что-то припоминая.

84

Музыкальный прием — отрывистое исполнение щипком (на струнных инструментах).

85

Вечная память… (лат.)

86

Между тем, пока (итал.).