– Они, конечно, поорут на тебя, но обменять должны, куда денутся, – напутствовал он меня. – В крайнем случае, дашь им денег.

– Как это?

– Да так. Даже лучше с этого прямо начать. Дашь паспортистке, она тебе все и сделает.

– А сколько?

– Долларов пятьдесят. Я думаю, нормально будет.

Все это казалось мне крайне сомнительным, да и вообще лишним, но Мишка упорно настаивал, что без паспорта в Москве жить нельзя даже две недели. Поскольку я пока не знала, как долго мне придется это делать, я решила послушать его советов.

Паспортный стол меня, прямо скажем, не вдохновил. Не знаю, чего я от него ожидала, но то, что мне там открылось, превосходило любые ожидания. Для начала, там была очередь. Огромная и злая. Прямо как в лучшие годы моей юности.

Стоять мне совсем не хотелось, поэтому я, немного пораскинув мозгами, списала на бумажку расписание работы стола и перечень документов, необходимых для получения паспорта. К счастью, половину из них выдавали тут же в столе. Не задаваясь вопросом, зачем органам власти нужно выдавать бумажки самим себе, я собрала остальное, и на другой день пришла сильно заблаговременно, оказавшись в очереди первой.

В тесненькой комнатке за канцелярским столом восседала тетенька неопределенного возраста и вида. Увидев мой раритетный паспорт, она долго проводила со мной воспитательную работу. Я не могла постичь всего смысла ее проникновенной речи, да и не сильно старалась, потому что была занята внутренней борьбой на тему: давать деньги или нет. И если давать, то когда? И как именно? И что со мной будет, если Мишка все же не прав? Это ведь будет взятка лицу при исполнении служебных обязанностей, а у меня даже паспорта нет. В конце концов, когда в тетенькиной речи стали явно прослеживаться тенденции выгнать меня из кабинета раз и навсегда, с тем чтобы таким, как я, вообще паспортов никогда не давать, я решилась. Выудила из сумки заготовленные пятьдесят долларов одной бумажкой и распластала их перед тетенькой на столе.

– Что это? – сурово спросила она, не делая никакой попытки их взять.

Так я и знала!

– Это... Ну, я... Мне казалось... – залепетала было я, не зная, куда деваться.

– Вы меня прямо обижаете! Да за такие деньги я вам только половину обложки могу сделать! – тетенька была явно возмущена до глубины души.

Выдохнув и буквально не веря своим ушам, я вытащила вторую такую же бумажку и положила на первую.

– Другое дело, – проворчала тетка, ловко утягивая бумажки куда-то к себе на колени. – Давайте фотографию и что там у вас еще... Через три дня после обеда зайдете ко мне за паспортом. Да в очереди не стойте, просто заходите, и все.

Через обещанный срок я была полностью восстановлена в своих гражданских правах, о чем свидетельствовал новенький бордовенький документ с российским гербом, моей фотографией и надписью черным по белому: «Новинская Елизавета Дмитриевна, Россия, Москва, дата рождения, дата выдачи, ж». Графы о замужестве и наличии детей сияли девственной чистотой. Я была вновь пригодна к употреблению.

Довольно странно было смотреть на свою девичью фамилию в официальном документе. Строго говоря, она не совсем девичья, в браке я официально фамилию не меняла, но потом, в Америке, я как-то сама собой утратила свою автономность, став для всех «миссис Будберг». Собственно, началось все с того, что еще при отъезде мой загранпаспорт был то ли случайно, то ли по каким-то высшим соображениям выписан на фамилию мужа. Мы все выезжали по его приглашению, и я в целях экономии времени и уменьшения бумажной суеты не стала настаивать на исправлении ошибки. В Америке это постепенно перебралось в другие документы, сперва в малозначимые, потом в более существенные, вроде кредиток и водительских прав, потом на эту фамилию я оформила себе грин-карту и все страховые бумаги... В общем, когда дело дошло до получения гражданства, вопроса, какая у меня фамилия, как-то не возникало. И, естественно, все загранпаспорта при обмене оформлялись на нее же, чтобы не нарушать единообразия в документах.

А тут – все, как положено. Новинская, будьте любезны. И никаких гвоздей. Что, впрочем, тоже очень своевременно и символично. Девичья фамилия. Родительский дом. Новая жизнь. Все, что в промежутке, – зачеркнуть. А можно и так – единственная своя фамилия, свой законный дом... И жизнь – она тоже одна. Какая уж есть.

Дом сиял чистотой, на кухне булькала в кастрюльке молодая картошка с рынка, экранчик компьютера подмигивал свежепроведенным интернетом. Благолепие. Тишина и покой. Как на кладбище.

И я зачем-то решила позвонить Кольке. То есть я, конечно, имела в загашнике разумное объяснение этому своему деянию, да даже и не одно. Ну, надо же было ему наконец сказать, что я долетела, что у меня все в порядке, что вот живу там-то, и телефон свой оставить – мало ли что. И вообще – мы цивилизованные люди, вполне себе можем общаться даже и после развода. Или как ее – Legal separation. Да. Разумное объяснение, конечно, имелось, и, как и полагается, при всей разумности оно не имело ни малейшего отношения к тому, чего мне хотелось на самом деле. Ведь было, было в его голосе, когда он звонил мне в аэропорту, что-то такое человеческое... Ведь мне не показалось...

Я быстро набрала знакомый номер после длинного международного кода. Бросила взгляд на часы – как раз нормально, в Бостоне восемь утра, уже проснулся, но еще не убежал на работу. Гудок. Еще гудок. Интересно, где он там, провалился, что ли? Щелчок соединения...

– Хел-лоу?

Мерзкий мяукающий женский голос с явным восточным акцентом! От негодования я просто остолбенела, потеряв не только дар речи, а вообще все на свете.

– Хел-лоу? – повторил голос. – Кен ай хелп ю, пли-из?

Я швырнула трубку на рычаг. Руки тряслись, поэтому попасть удалось не с первого раза. Дрянь! Нет, ну какая все-таки дрянь! Это китайский зайчик! В моем доме! Только я за порог, и вот – пожалуйста! Суки! И никакого стыда – она там уже и трубку поднимает! А я еще звоню, как дура, хочу там что-то человеческое найти... Соскучилась, блин! На, получи себе прививку от ностальгии.

Я заметалась по комнате. Под руку мне попалась тряпка, оставшаяся от уборки. Я схватила ее и стала, как идиотка, по двадцать пятому разу вытирать несуществующую пыль на книжном шкафу. Гад, гад, гад! А я-то хороша...

Мне было дико обидно. И страшно тоже, потому что я, пожалуй, только в тот момент как-то окончательно поняла, что наша с Ником общая жизнь действительно кончилась. Утлый кораблик моих иллюзий нормальной жизни в отпуске, который я изо всех сил мастерила все это время, налетев на проявления жизни реальной, немедленно кильнулся и затонул. А я оказалась безнадежно захлебывающейся в море житейских ужасов. Может быть, понимание этого пришло ко мне и не впервые, такое достаточно трудно вычленить в нагромождении общих чувств и эмоций. Наверное, нечто подобное уже было в самом начале, когда я только все обнаружила, но потом, в рутине будней, оно как-то затерлось, а переезд в другое полушарие и вовсе заслонил ясность ощущений, так что действительность снова обрушилась на меня с пугающей остротой...

Нет, ничего не будет, все взаправду – и развод, и самостоятельность с девичьей фамилией, и отдельная жизнь в родительском доме. Все, что я примеряла на себя все эти дни, словно играя сама с собой, как в детстве, когда надеваешь бабушкино платье из сундука и считаешь себя княжной Таракановой в мокром каземате, оказалось ничем иным, как моей единственной реальностью. И, хоть ты вся обкричись из последних сил, стуча кулаками по кирпичной кладке: «Я не хочу-у-у!!» – все равно ничего не поможет.

Наверное, я опять разревелась. И, наверное, ревела довольно долго, оплакивая свою несчастную девичью судьбу, потому что очухалась я от жуткого запаха гари. Кинувшись на кухню, я, естественно, обнаружила там в кастрюльке на плите дочерна сгоревшие остатки молодой картошки. Мой ужин... Черт бы побрал Ника с его зайчиком, мало мне было всего, так из-за них теперь еще и голодной сидеть!