Ясовея разыскал Лаптандер.

— Выручи, учитель, гони упряжку. Колхозный ездовой руку вывихнул, не может ехать.

— Сам гони, а то, если отстану, по шее надаешь, пожалуй...

— Из меня гонщик уж не тот. Ты моложе, шустрее. Выручи! И отстанешь — ладно, только раз хореем стукну...

— Ежели только раз, то пусть, — засмеялся Ясовей, — где упряжка?..

Все приготовились. Хлопнул выстрел, взвилась ракета. Застоявшиеся оленьи пятерики рванули и понеслись в облаке снежной пыли. Ясовея охватило радостное ощущение быстроты и порыва. Он легко взмахивал хореем и твердо держал вожжу, чувствуя свободный бег передового, опытного и сильного оленя. Пелеи — пристяжные олени бежали ровно, подчиняясь своему вожаку. Туго натянутые постромки звенели, как струна. Было легко и весело. Горести и печали, казалось, остались позади, вон там, еле-еле видны... Ясовей оглянулся, привстал на нартах и крикнул от полноты души...

Вечером началось веселье в Доме ненца. Вдоль бревенчатых стен, завешенных цветистой материей, на длинных скамейках сидели степенные оленеводы со своими женами. Они наблюдали за плясками, которыми тешилась молодежь. Гармонисты лихо рвали свои гармошки, с величайшим усердием нажимая на басы.

Но вот на середину сцены поставили стол, покрытый скатертью с золотыми кистями. Наверно, будет собрание, догадывались оленеводы. Гармошки смолкли, и пляска остановилась. Из-за кулис вышел высокий, чуть сутулый ненец. Морщинистое лицо его было безбородо. Густая шапка стриженных в скобку черных волос покрывала его голову. Запутавшиеся в волосах оленьи шерстинки были похожи на проседь.

— Хо! Манзадей. Сказки сказывать будет, — узнали в зале.

— Ну-ну, спой хынос позабористее.

Мандазей смущенно улыбнулся, не очень уверенно сел на стул, потрогал пальцем микрофон. В зале поднялась суматоха, все кинулись вперед. Дальние напирали на ближних. Манзадей сидел и ждал. Постепенно зал примолк. Манзадей покачнулся вправо, потом влево и так, раскачиваясь, мерно и ровно запел. Вой ветра, заливистый лай собак, кряканье молодых оленей, снова вой ветра и звон бубенцов, и крик пастуха слышатся в ненецкой песне. Слушаешь её и видишь тундру, широкую, бескрайнюю, залитую стылым лунным светом. Манзадей поет, и голос его слегка дребезжит, как натянутая постромка. В такт покачиванию его кудлатой головы слегка покачиваются и слушатели.

Мать моя мне так сказала:— Худоват ты, парень, очень.Посторонних дел, мой милый,На себя не принимай ты...И тогда я ей ответил:— Дай скорее мне одежду,Чтобы малица по ростуИ пимы с липтами тожеПриходились по ноге мне.Мать на корточках втащилаВ чум большой мешок из кожи.В нём одежды было много.Тут я живо приоделся —Всё отцовское наследьеВ самый раз мне пригодилось.Вышел я тогда из чума.Взял с собой тынзей ременный.Им я выловил из стадаЧетырех быков. В упряжкуЧерных, резвых, быстроногихЧетырех быков запряг я.Пал на сани. Гикнул. ДружноПонеслися вдаль олени.Только сзади закружилсяСтолб до неба снежной пыли.Ехал целый день. Под вечерЧум у сопки заприметил.В этом чуме старый ХудиЖил. Большой оленщик Худи.

Манзадей остановился, чтобы передохнуть и зарядиться понюшкой из медной табакерки.

— Чум видно стало. Передышку оленям надо дать, — пошутил он.

— Худи тебя, наверно, ждет, чайник кипятит, — откликнулись из зала.

— Те! И свежину на стол несет, гору, — подхватили ненцы.

— Вперед не забегать, — рассердился певец. — Песня сама вперед побежит...

И, понюхав еще раз, продолжал:

Я подъехал к чумовищу.Где пристать моей упряжке?Сто саней вокруг стояло.И хореи — тоже сотня —С передков торчали косо.С краю я остановился.Тихо шел. Собаки дажеНе услышали походки.Приоткрыв легонько полог,В чум пролез я осторожно,Незаметно и неслышно.Там народу было много.Сколько? Сотня? Больше сотни!На почетном месте, вижу,Худи сам сидит с невестой.Значит, свадьба в этом чуме —Ум мой понял дело сразу,Вот я выпил пару чашекРусской водочки веселой,Ползал по полу, кривляясь,Грыз горячие уголья.Не узнать вам, гости, Худи,Не понять тебе, оленщик,Что я пьян наполовину,На вторую притворяюсь.Скоро все заснули в чуме,Не спала одна невеста...

В зале было тихо — слушали внимательно. Это внимание подбодряло Манзадея. Голос его окреп и дребезжал уже меньше. Песня лилась легче и свободнее.

Мы вдвоем с невестой были.С нами третий — месяц в небе.Только наши разговорыОн, наверно, не расслышал.— Увезу тебя. И будешьТы в моем хозяйкой чуме.— У тебя оленей мало —Ездить мне на чем придется?— У меня быков три сотни.— У тебя колоколов нет,А без них какая свадьба.— У меня их сколько хочешь...— У тебя цветных нет сукон.Чем я паницу украшу?— Сукон красных, сукон синихНе исшить тебе вовеки.— У тебя лисиц пушистыхИ песцовых шкурок нету...— От пушной добычи саниУ меня трещат под кладью.Мы на нарты враз уселись,Я пустил передовогоИ запел на полный голосПесню радостную — яребц.А из чума смотрит Худи,Разлепить глаза не можетПо-хорошему спросонья.— Эй, жених, твою невестуУвожу я. Если жалко,Поезжай за мною следом...

— От, дельной... Ну, дельной, — одобрительно крякнул Вынукан, забравшийся на сцену к самому столу, и, подмигнув, добавил: — Не хуже меня...

В зале раздался смех. Манзадей покосился на старика.

— Продолжать дальше или на этом закончить? — сурово спросил он.

— Дальше, дальше что было?

— Дальше было вот что:

Дымом споветру запахлоИ залаяли собаки.— Вот тебе, моя невеста,Чум богатый, самый лучший —В дыры свет видать снаружи.А быков такое стадоНе войдет в загон, пожалуй.Посчитай-ка — полдесяткаНасчитаешь. Даже больше.Прервала меня невеста:— Не считай своё богатство —Сердцем я твоим богата.