И, хотя формально это не имело к ней ни малейшего отношения, и князь тысячу раз имел право встречать Новый год там, где хотел, и с тем, с кем хотел, Ирина слегка расстроилась. А может быть, не так уж и слегка.

Встреча – если и не Нового года, то князя с домашними – прошла прекрасно. Нет, сам Новый год они тоже потом замечательно встретили, как, впрочем, и всегда, но речь сейчас не об этом. Князь всем ужасно понравился. Он обаял Сашку, заведя с ним беседу сперва о каких-то сплетнях в европейских деловых кругах, а потом о лютневой музыке, которую Сашка нежно любил, никому в этом не признаваясь, и Ирина еще раз не могла не подивиться умению Ильи сходиться с людьми. Что касается детей, то и к ним князь моментально нашел нужный подход, так, что не только младшенький, но даже и старший при прощании на полном серьезе просили «дядю Илью» приходить еще и почаще. Единственное, в чем Ирина потерпела провал, была попытка отдариться. Она купила для князя изящную ручку «Монблан» и до поры страшно собой гордилась. И действительно – князь был в видимом восторге от ее подарка, а если и делал вид, то какая разница; но когда он сам, в свою очередь, снова легким жестом фокусника извлек откуда-то подарки для всей семьи, Ирина снова почувствовала себя на этом фоне практически сиротой. Мало того, что все подарки стоили бешеных денег и были куплены в самых лучших магазинах столицы, князь сумел безошибочно угодить вкусу каждого из одаряемых. Сашке он преподнес роскошный кожаный дорожный кейс, Мишке – какой-то специально навороченный набор игрушечных уродцев, увидев который, малой восторженно взвыл и немедленно скрылся в своей комнате, шурша бумагой, Лешка получил электронную записную книжку, подобную которой он выклянчивал у Ирины последний месяц, а она сама... Она сама только и могла, что в голос ахнуть, обнаружив под десятком пестро-праздничных оберток сумку своей мечты. Это было практически невероятным, то, как чертов князь смог снова так угадать с подарком. Ну шаль еще ладно, в конце концов, с шалью от Гермеса довольно сложно не угодить, они не могут не нравиться, а уж выбрать цвет – не такая, в принципе, сложная задача для искушенного знатока. Но сумка!

Ирина, как любая женщина, сумки любила страстно, к выбору их относилась нервно и ответственно, и уже много лет предпочитала совершенно определенную конфигурацию, большой мягкий бесформенный мешок из очень хорошей кожи, в который влезало бы все, а таскать Ирине, учитывая ее образ жизни и работы, приходилось немало, потому что трудно было знать заранее, когда что может понадобиться. Да, и цвет должен был быть непременно коричневый, в рыжину, а ремень надежный и прочный, нет ничего хуже, когда у сумки вдруг рвется ремень, и никаких выкрутасов, никаких лишних цепочек и пряжек, все крайне скромно и функционально. Почему-то именно такие сумки встречались в природе крайне редко, а если встречались, то стоили каких-то совершенно неприличных денег, поэтому иринина к ним любовь носила по большей части довольно платонический характер, а те редкие экземпляры, что ей все-таки удавалось добыть, затаскивались до малоприличного состояния. Ну, и никто из ближних таких Ирининых сумочных пристрастий не понимал, и уж тем более не одобрял. Сашка только вздыхал: «Ирка, ну за что тут такие деньги? Мешок мешком». Дети просто ржали в голос: «Мать очередного бассета притащила», а немногие приятельницы вежливо улыбались: «Новая сумка? И зачем ты ее покупала, у тебя старая – точно такая же». Ирина и сама знала за собой эту свою странность, и даже пыталась преодолеть ее, время от времени покупая сумки какого-то другого вида, но они упорно не приживались, так и оставаясь пылиться в дебрях шкафа или передариваясь все тем же приятельницам, в то время, когда сама она продолжала таскать милый сердцу мятый мешок.

И вот сейчас она держала в руках точно такой же – нет, в тысячу раз лучший, но все равно такой же кожаный мешок. Из мягкой, шелковистой, льнущей к рукам оленьей кожи, огромный, рыже-коричневый, квадратный с округлыми углами мешок с нежно-кремовой подкладкой из натуральной замши, толстым плетеным ремнем и открытым, без молнии верхом. Сумка была предельно простой, но в то же время по поводу ее стоимости не возникало никаких вопросов – это была та самая простота, которая может стоить только очень больших денег. Ирина ахнула вторично, обнаружив где-то дальше в обертках сумкин мешочек, в который дорогие фирмы одевают свои изделия «от пыли». На нем стояло название фирмы, и человеку посвященному (а Ирина, в силу профессии, была отчасти таким посвященным) оно говорило все. Все. Это были не большие, это были какие-то просто неприличные деньги. Они с Сашкой жили далеко не бедно, но Ирина никогда даже в страшном сне не могла бы подумать о сумке от ***. «И надо же, – как-то отвлеченно пронеслось у нее в голове, – это подумать только, мой сумочный идеал совпадает с их модельным рядом. Я всегда знала, что достойна самого лучшего! Впрочем, это, кажется уже какой-то рекламный слоган».

Ирина повернулась к князю, пытаясь высказать ему свой протест одновременно с самой горячей благодарностью, но тот только покачал головой, прижимая палец к губам, а другой рукой одновременно поймал ее руку и тоже поднес к губам в легком поцелуе. После чего поднялся и довольно решительно начал прощаться, не предоставив ей, тем самым, никаких возможностей для дискуссии.

Справедливости ради, на этот раз Ирина мучилась совестью совсем недолго. Можно сказать, совсем почти не мучилась. В новогодний вечер было как-то не до того, а потом кайф от обладания новой сумкой совершенно затмил все прочие по этому поводу мысли. В конце концов, должен же быть свой кайф от знакомства с миллионером... Единственным, что слегка затмевало радость, было сознание того, что адекватно отдариться Илье ей не удастся никогда в жизни, а чувствовать себя в долгу, даже таком необременительном, Ирина не любила. «Ну и что, – сказала она себе, поглаживая в очередной раз бочок новой сумки, и вспомнив в этой связи о своих размышлениях по поводу. – Ну и что? Деньги деньгами, но не все можно купить за деньги... Бывают и другие радости в жизни...» Но додумывать эту мысль до логического конца она почему-то не стала.

Сразу после Нового года Сашка уехал в Америку. Он почти всегда уезжал в эти дни, объясняя, что в празничном безумии начала января в Москве все равно работать невозможно, а вот в другом полушарии начало года как раз очень продуктивный период. Ирина обычно тоже ездила с мальчишками куда-нибудь на каникулы, но в этом году старший решительно отказался уезжать из дому надолго. «Но ведь всего десять дней!» – «Вот именно. Это долго. Я не поеду. Дня три, еще куда ни шло.» Не иначе, причиной была какая-то скрытая от Ирины личная детская жизнь, но, так или иначе, оставлять его дома одного на этот срок она не рискнула, а ехать куда-то далеко на три дня было довольно нелепо. Так что очередные детские каникулы пришлось просидеть в Москве. Нет, они, конечно, выбирались на пару дней на дачу, и просто ездили кататься на лыжах за город, и бабушка выручала, как могла, но все равно – к концу этих самых каникул она чувствовала себя так, что впору было брать отпуск. Ну, или по крайней мере отгул. Так что когда в послелний день каникул, десятого, ей позвонил князь Илья с приглашением встретить у него Старый новый год, Ирина согласилась немедленно и без малейших душевных колебаний. Видит бог, она это заслужила, а если два малолетних и даже не очень тирана проведут вечерок без нее, им это будет только на пользу. Дети, поставленные перед фактом, не очень-то, впрочем, и сопротивлялись, разве что выторговали себе позволение заказать пиццу на ужин и не ложиться спать допоздна. Это, впрочем, больше касалось младшего, старший и без того ложился, когда хотел, часто гораздо позже самой Ирины.

Накануне самого дня визита ей приснился сон. Как будто она снова стала школьницей, но внутри, в себе, осталась собой сегодняшней, тридцатишестилетней, изменившись только снаружи, снова обретя косички до плеч и короткую складчатую юбочку, прикрытую школьным фартуком. Во сне она сидела на уроке в классе, и тут же, за соседней партой, сидел Сашка, тоже ставший мальчишкой, и она, та, которая была внутри, то есть взрослая, знала, что он – ее муж, то есть будет ее мужем, а сначала у них будет роман и все остальное, а в тот момент, когда они сидят в классе, ничего этого еще нет, и сам Сашка ни о чем из того, что будет, не имеет ни малейшего понятия. Мужики вообще мало о чем знают заранее, а может быть, он просто и не был еще взрослым, как она. Понятно, что это только вслух описывать долго и непонятно, а там, во сне, все это знаешь изначально и воспринимаешь естественно, как данность. И там, во сне, она еще страшно сердилась на Сашку-мальчика за то, что тот накануне ходил на вечеринку к еще одной их однокласснице, сидящей там же, девице весьма сомнительной репутации. В принципе, в этом не было ничего плохого, на вечеринке было полкласса, но именно Сашка не должен был туда ходить, потому что это было предательством по отношению к девочке Ире, хотя мальчик Сашка еще не знал ничего об их совместном будущем, так что предательство было как бы невольным. Но тем не менее.