Быть может, через много летСия священная обительОставит только мрачный след,И любопытный посетительВ развалинах людей искатьНапрасно станет, чтоб узнать,Где образ божеской могилыМежду златых колонн стоял,Где теплились паникадилы,Где лик отшельников звучалИ где пред богом изливалиСвои грехи, свои печали.И там (как знать) найдет прошлецПергамент пыльный. Он увидит,Как сердце любит по конецИ бесконечно ненавидит,Как ни вериги, ни клобукНе облегчают наших мук.Он тех людей узрит гробницы,Их эпитафии пройдет,Времен тогдашних небылицыЗа речи истинны почтет,Не мысля, что в сем месте сгнилиСердца, которые любили!..

К…

«Простите мне, что я решился к вамПисать. Перо в руке – могилаПередо мной. Но что ж? все пусто там.Все прах, что некогда она манилаК себе. Вокруг меня толпа родных,Слезами жалости покрыты лица.И я пишу – пишу – но не для них.Любви моей не холодит гробница.Любви – но вы не знали мук моих.Я чувствую, что это труд ничтожный:Не усладит последних он минут.Но так и быть – пишу – пока возможно —Сей труд души моей любимый труд!Прими письмо мое. Твой взор увидит,Что я не мог стеснить души своейК молчанью – так ужасна власть страстей!Тебя письмо страдальца не обидит…Я в жизни – много – много испытал,Ошибся в дружбе – о! храни моих мученийСлова – прости – и больше нет волнений,Прости, мой друг», – и подписал:«Евгений».

Ночь. III

Темно. Все спит. Лишь только жук ночной,[42]Жужжа, в долине пролетит порой;Из-под травы блистает червячок,От наших дум, от наших бурь далек.Высоких лип стал пасмурней навес,Когда луна взошла среди небес…Нет, в первый раз прелестна так она!Он здесь. Стоит. Как мрамор, у окна.Тень от него чернеет по стене.Недвижный взор поднят, но не к луне;Он полон всем, чем только яд страстейУжасен был и мил сердцам людей.Свеча горит, забыта на столе,И блеск ее с лучом луны в стеклеМешается, играет, как любвиОгонь живой с презрением в крови!Кто ж он? кто ж он, сей нарушитель сна?Чем эта грудь мятежная полна?О, если б вы умели угадатьВ его очах, что хочет он скрывать!О, если б мог единый бедный другХотя смягчить души его недуг!

Farewell [43]

(Из Байрона)[44]

Прости! коль могут к небесамВзлетать молитвы о других,Моя молитва будет тамИ даже улетит за них!Что пользы плакать и вздыхать,Слеза кровавая поройНе может более сказать,Чем звук прощанья роковой!..Нет слез в очах, уста молчат,От тайных дум томится грудьИ эти думы вечный яд, —Им не пройти, им не уснуть!Не мне о счастье бредить вновь,– Лишь знаю я (и мог снести),Что тщетно в нас жила любовь,– Лишь чувствую – прости! – прости!

Элегия

Дробись, дробись, волна ночная,[45]И пеной орошай брега в туманной мгле.Я здесь стою близ моря на скале,Стою, задумчивость питая,Один, покинув свет, и чуждый для людей,И никому тоски поверить не желая.Вблизи меня палатки рыбарей;Меж них блестит огонь гостеприимный,Семья беспечная сидит вкруг огонькаИ, внемля повесть старика,Себе готовит ужин дымный!Но я далек от счастья их душой,Я помню блеск обманчивой столицы,Веселий пагубных невозвратимый рой.И что ж? – слеза бежит с ресницы,И сожаление мою тревожит грудь,Года погибшие являются всечасно;И этот взор, задумчивый и ясный —Твержу, твержу душе: забудь.Он все передо мной: я все твержу напрасно!..О, если б я в сем месте был рожден,Где не живет среди людей коварность:Как много бы я был судьбою одолжен —Теперь у ней нет прав на благодарность! —Как жалок тот, чья младость принеслаМорщину лишнюю для старого челаИ, отобрав все милые желанья,Одно печальное раскаянье дала;Кто чувствовал, как я, – чтоб чувствовать страданья,Кто рано свет узнал – и с страшной пустотой,Как я, оставил брег земли своей роднойДля добровольного изгнанья!

Эпитафия

Простосердечный сын свободы,[46]Для чувств он жизни не щадил;И верные черты природыОн часто списывать любил.вернуться42

Ночь. III («Темно. Все спит. Лишь только жук ночной …»)

В автографе – позднейшая приписка Лермонтова в скобках: «Сидя в Середникове у окна».

вернуться43

Прощай (англ.).

вернуться44

Farewell

Перевод стихотворения Байрона «Farewell! if ever fondest prayer», очень близкий к подлиннику.

вернуться45

Элегия («Дробись, дробись, волна ночная…»)

В центре стихотворения образ «добровольного изгнанника», покинувшего берег родной земли. Противопоставление «палатки рыбарей» – «блеску обманчивой столицы» возникло у Лермонтова под воздействием поэмы Пушкина «Цыганы».

вернуться46

Эпитафия («Простосердечный сын свободы…»)

По-видимому, посвящена памяти Дмитрия Владимировича Веневитинова, поэта и философа, умершего в 1827 г., в возрасте двадцати двух лет.

Для чувств он жизни не щадил… – перефразировка стиха из предсмертного стихотворения Веневитинова «Поэт и друг» – «Кто жизни не щадил для чувства».

Он верил темным предсказаньям,И талисманам, и любви… —

подразумевается цикл стихотворений Веневитинова, посвященных кн. 3. А. Волконской (она подарила поэту перстень-талисман).